9
15 ноября 2025 г., 12:12
Робин
На следующее утро я сижу рядом с Евой за невероятно длинным обеденным столом, медленно помешивая кофе и наблюдая, как она делает вид, что просматривает стопку каких-то бумаг. Она в курсе каждого моего движения. Я чувствую ее внимание, словно тепло на коже, хотя ее янтарные глаза так и не поднимаются от документов, разложенных перед ней. То, как она держится — спина прямая, плечи расправлены, эта тщательно выверенная маска безразличия — все это спектакль. Еве Новак больше не удается меня одурачить. И если я когда-нибудь и собираюсь проверить ее обещания, то только сегодня. — «Я решила прогуляться к озеру этим утром», — говорю непринужденно, не спуская взора со своего чая. Шуршание бумаг прекращается. Тишина повисает между нами, как затаенное дыхание, и я практически ощущаю острый взгляд Евы, устремленный через стол. — «Как пожелаешь», — наконец произносит она, и в ее голосе слышится знакомая нотка скуки. Она даже не поднимает глаз. — «В любом случае, там лучше, чем в деревне». — «И почему это?» — тут же требую я. — «Потому что эти суеверные крестьяне сегодня отмечают какой-то религиозный праздник. Все будет закрыто». Я хмурюсь, раздраженная ее грубостью, но не отвечаю, радуясь, что она не собирается меня останавливать. Аккуратно ставлю чашку и встаю, разглаживая свитер. — «Тогда до скорого». Ответа нет. Только шелест перебираемых бумаг, пока Ева продолжает изображать безразличие. Тем не менее, я замечаю, как сжимаются ее пальцы на документах, легкое напряжение в плечах, которое показывает, что к моей прогулке она относится далеко не безразлично. Я возвращаюсь в свою комнату за пальто, а затем с чувством облегчения выхожу на территорию замка через боковую дверь. Снаружи воздух свежий, с запахом далекого древесного дыма. Я плотнее кутаюсь в пальто и отправляюсь по извилистой гравийной тропинке вниз, ведущей к озеру. Как только достигаю гребня холма, я вижу деревню внизу, и даже с такого расстояния она кажется оживленной и полной суеты. Дети играют на своего рода школьном дворе. На окнах и балконах развешано белье. Дым клубиться из труб лавок, расположенных в центре деревни. Ева солгала мне. В деревне все как обычно. Она просто не хотела, чтобы я туда ходила. Оглядываюсь через плечо, гадая, не преследует ли меня кто-нибудь из людей Евы. Прислушиваюсь изо всех сил, но ничего не слышу. Тогда, решив поступить наперекор, я сворачиваю к деревне и направляюсь туда. Каждый шаг прочь от замка ощущается как сбрасывание удушающего слоя. Сучья хрустят под моими ботинками в приятном ритме. Выходит солнце, согревая холодный лес. И впервые с момента возвращения в эту готическую крепость я чувствую, что могу нормально дышать. Впрочем, ощущение, что за мной наблюдают, не покидает меня, как будто холодок пробегает по спине. Я пытаюсь избавиться от него, уверяя себя, что это просто паранойя, но присутствие Евы, кажется, преследует меня, даже когда ее нет рядом. Словно она вырезала себя в моей душе. И тут я слышу это: низкое, ровное гудение. Звук автомобильного двигателя, приближающегося со стороны замка. Не думая, я ныряю за густой куст, окаймляющий дорожку. Жесткие ветки цепляются за мое пальто, когда я прижимаюсь к ним, пытаясь стать невидимой. Неужели она следит за мной? Передумала ли она позволить мне свободно передвигаться? Черный автомобиль Евы проносится мимо, не сбавляя хода, и исчезает за поворотом с привычным урчанием дорогой инженерии. Обрадованная тем, что машина не остановилась, я качаю головой и продолжаю идти по тропе, но спокойствие исчезло, хотя я продолжаю убеждать себя, что что бы ни делала Ева Новак, это не мое дело. Я здесь, чтобы заново познакомиться с деревней, напомнить себе, каково это — нормальное человеческое общение. Деревня снова появляется в поле зрения, когда я огибаю последний изгиб — мощеные улицы, вьющиеся между деревянными и каменными домами, цветочные клумбы, которые, как я полагаю, оживут весной, дым, тянущийся из труб, подобно серым пальцам, ‘царапающим’ бледное, но пасмурное небо. И тут мои шаги замедляются. Прежде чем добраться до деревни, мне нужно пройти мимо кладбища. Оно такое же живописное и готическое, как и вся деревня, и мне всегда нравилось меланхоличное чувство, которое оно вызывало у меня, когда я проходила мимо. Но сегодня машина Евы припаркована у кладбищенских ворот. Что она здесь делает? Этот вопрос обжигает меня, тут же сменяясь неудержимым любопытством. Стоило бы мне заняться своими делами. Исследовать деревню заново, представиться, может, найти местечко, где можно посидеть и притвориться обычной туристкой — не то чтобы я когда-либо видела туристов в деревне. Вместо этого я обнаруживаю, что сворачиваю к кладбищу. Ева как-то сказала мне, что кладбище старше самой деревни, и я могу в это поверить, судя по выветрившимся надгробиям и искусно выполненным памятникам, повествующим об истории поколений, покоящихся в горной почве. Древние деревья раскинули ветви над камнями, а воздух наполнен ароматом земли и цветов. Я никогда раньше здесь не бывала, но найти Еву несложно. Она и Леон стоят перед большим каменным склепом в глубине кладбища, тяжелые двери которого украшены замысловатой резьбой. Имя, высеченное на выветренном камне над дверями, написано незнакомым шрифтом, однако я все равно понимаю, что оно означает. Новак. Ева держит в руках небольшую урну, склонив голову в позе, которую я никогда раньше у нее не замечала. Уязвимая. Человечная. Утренний свет играет в облаках черных волос, обрамляющих ее лицо, и на какой-то миг она выглядит не столько хищной королевой, правящей из своего замка, сколько дочерью, прощающейся с отцом. Ведь это именно то, что происходит, конечно. Урна в ее руках — это, должно быть, прах ее отца. Леон стоит рядом, его суровое лицо смягчено чем-то, вероятно, горем. Его обычное стоицизм дал трещину ровно настолько, чтобы показать человека под маской телохранителя. Он тоже в трауре. Золтан Новак был не просто отцом Евы — он был работодателем Леона, возможно, даже его другом. Что-то сжимается у меня в груди. Сочувствие, жалость или, может быть, нечто более опасное. Мне следует уйти. Следует оставить их наедине в этот чрезвычайно личный момент. Но я не могу сдвинуть ноги с места, завороженная зрелищем тщательно возведенных стен Евы, рушащихся перед лицом скорби. Словно почувствовав мое присутствие, Ева внезапно вскидывают голову. Ее взгляд встречается с моим поверх надгробий, и выражение ее лица молниеносно становится жестким. Та ранимая женщина исчезает, уступая место безжалостной королеве, которую я так хорошо знаю. — «Тебе не следовало сюда приходить», — бросает она. Эти слова должны были заставить меня уйти. Вместо этого я подхожу ближе, встаю рядом с ней и поворачиваюсь лицом к склепу. — «Не хочешь что-нибудь сказать ему?» — мягко спрашиваю. На мгновение Ева выглядит так, будто снова готова зарычать на меня. Ее челюсть сжимается, и я вижу внутреннюю борьбу, разыгрывающуюся на ее лице — желание наброситься, борющееся с чем-то более глубоким. Затем ее взгляд опять опускается на урну, и голос становится тихим. Надломленным. — «Я не…» — начинает она, и замолкает. Когда она снова говорит, это уже на родном языке — едва слышные, запинающиеся слова, звучащие одновременно как молитвы и извинения. Я не понимаю языка, но понимаю эмоции. Любовь. Сожаление. И клятву мести. Это я тоже понимаю. Я вижу, как Леон кивает в знак согласия. Когда Ева заканчивает, Леон открывает склеп для нее ключом, и она исчезает в темной пучине без лишних слов. Я вижу, как внутри мерцает и разгорается пламя, а затем тяжелая каменная дверь со стоном закрывается, и я остаюсь стоять с Леоном в тишине. Он коротко кивает мне — не совсем одобрение, хотя что-то близкое к нему. В его темных глазах, встречающихся с моими, мелькает любопытство, словно он пытается понять, кто я для его работодательницы. Что означает мое присутствие. — «Она очень его любила», — тихо говорю я, не зная, почему чувствую необходимость заполнить тишину. — «Больше всего на свете», — подтверждает Леон. — «За исключением, может быть…» Он не заканчивает предложение, но его взгляд многозначительно задерживается на мне. Когда Ева появляется через несколько минут, ее маска снова на месте. Она проходит мимо меня, не обращая внимания, с прямой спиной и высоко поднятой головой. И все же я замечаю покраснение вокруг ее глаз, знакомое мне по больнице успокаивающее движение, когда она приглаживает свое пальто. Леон запирает склеп. На мгновение Ева вновь встречается со мной взглядом. В выражении ее лица есть что-то неприкрытое и хрупкое, исчезнувшее так быстро, что мне могло это почудиться. Я неохотно признаю, что она не просто чудовище. И, о как же я хочу, чтобы это было так. Ведь с чудовищами всё просто. От них бегут, с ними сражаются, их переживают. Но скорбящая дочь, держащая в руках урну с прахом отца? Женщина, клянущаяся отомстить за мёртвых и смотрящая на меня так, будто я могу облегчить ее горе? Вот это гораздо опаснее.
