10
16 ноября 2025 г., 15:30
Ева
День кажется еще более пасмурным, когда мы покидаем кладбище. Тяжелые тучи нависают, словно удушающий саван. В голове все еще ворочаются слова прощания с отцом, момент, когда Робин увидела меня такой уязвимой и неприкрытой. В воздухе витает запах дождя, предвещая бурю, под стать той, что бушует в моей груди. Я не хотела, чтобы она видела меня такой. Открытой. Беззащитной. Робин идет рядом молча, пока мы не доходим до машины. Затем, с той легкой улыбкой, которая всегда меня тревожит, она произносит: — «Тебе стоит пойти со мной в таверну в деревне». Я останавливаюсь, вглядываясь в ее лицо. — «Прошу прощения?» — «Покажи им, что ты можешь ходить при свете дня», — продолжает она, ее голубые глаза сияют чем-то, вероятно, озорством. Я моргаю, сбитая с толку. — «Ходить при свете дня?» Позади нас Леон издает звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. Робин закатывает глаза и с легкой улыбкой качает головой, глядя на нас обоих. — «Пойдем». Почему я позволяю ей так себя вести? Этот вопрос эхом отдается в моей голове, когда Робин направляется по извилистой тропинке к деревне. Ее клубнично-русые волосы — единственное яркое пятно в этот серый день. Мне следовало бы вернуться в замок. Мне нужно сделать несколько звонков, просмотреть отчеты, управлять империей. Вместо этого я следую за ней. Мои ботинки хрустят по гравийной дорожке, а Леон ступает позади нас, и его присутствие так привычно успокаивает. Впрочем, впервые его защита кажется ненужной. Тепло, исходящее от Робин, создает свой собственный щит против тьмы мира. Когда мы входим на деревенскую площадь, я сразу же чувствую перемену. Разговоры обрываются на полуслове. Лавочники выглядывают из дверных проемов, как осторожные лесные зверьки. Старик, перекрестившись, бормочет себе под нос что-то похожее на молитву. Мой острый слух улавливает обрывки произнесенных шепотом слов на местном диалекте: «Новак», «защита», «дочь». Благоговение в их голосах — это то, к чему я привыкла за годы, хотя сегодня оно по-другому ложится на мои плечи. Как-то тяжелее. — «Они боятся тебя», — замечает Робин, но без осуждения. — «Им следует», — автоматически отвечаю я. Так сказал бы мой отец. Так он научил меня говорить. И тут Робин делает нечто, что меня удивляет. Она улыбается каждому встречному — искренне, тепло, сопровождая улыбки легкими взмахами рук и кивками. И, к моему полнейшему изумлению, некоторые из жителей улыбаются в ответ. Пожилая женщина, развешивающая белье, приветствует ее по-английски с акцентом: — «Доброе утро, Робин». Молодая мамочка с малышом на руках робко машет. Они знают ее имя. Они знают ее. — «Откуда?» — спрашиваю я, и одно это слово звучит резче, чем я хотела. Робин бросает на меня взгляд, ее выражение лица невинно. — «Откуда что?» — «Они тебя знают». Она небрежно пожимает плечами. — «Я подружилась с некоторыми детьми однажды. А это означало, что их родителям тоже приходилось разговаривать со мной — даже если мы не говорим на одном языке». Простое объяснение не должно так на меня действовать. Но видеть, как Робин с легкостью, которой мне никогда не хватало, ориентируется в том, что должно быть моей вотчиной, вызывает неприятное сжатие в груди. Она здесь своя, в отличие от меня, хотя я и рождена, чтобы править этим местом. — «Кстати, ты мне солгала», — спокойно заявляет она, когда мы подходим к деревенской площади. — «Сегодня никакого религиозного праздника нет». — «Хочешь извинений?» — усмехаюсь я. — «Нет», — отвечает она. — «Я понимаю, почему ты это сделала». Она «понимает»? Неужели? Мне хочется возразить, но было бы хуже, если бы она действительно поняла, если бы знала, что я не хотела рисковать тем, что она увидит меня в тот неподготовленный момент. Поэтому я больше ничего не говорю об этом и продолжаю следовать за ней по пятам. — «А как насчет этого места?» — спрашиваю, указывая на паб, так как начинаю уставать от перешептываний и пристальных взглядов. Робин колеблется. — «Пожалуй, в другой раз. Когда я зашла туда однажды, меня предупредили, что ты похищаешь женщин из деревни». Я смеюсь. — «Возможно, им стоит спросить себя, почему эти женщины так стремились исчезнуть». — «Пойдем сюда», — дипломатично предлагает Робин, указывая на другую таверну. Она расположена в самом сердце деревни, ее бревенчатая и каменная кладка истерта веками горных штормов. Деревянный знак над дверью изображает разъяренного волка — старый символ защиты в этих краях. Робин толкает тяжелую дубовую дверь, и я следую за ней в тепло, пропитанное запахом дыма, жареного мяса и чего-то, что, наверное, является домашним элем. Интерьер в точности такой, как я и ожидала — низкие деревянные балки, грубо отесанные столы, потрескивающий огонь. Чего я не ожидала, так это того, как прерываются разговоры, когда посетители видят меня. На этот раз это связано не со страхом, а с чем-то более глубоким. С узнаванием. Уважением. А под всем этим — искренней скорбью. Прежде чем я успеваю осмыслить происходящее, к нашему столику подходит пожилая женщина. Ее обветренные руки нежны, когда она кладет одну на мои пальцы в перчатке. Ее глаза добрые, но усталые. — «Ваш отец был суровым человеком, — говорит она мне на диалекте нашего края. — Несмотря на это, он обеспечивал нам безопасность. Он защищал нас». У меня неожиданно сжимается горло, и на мгновение я не могу дышать от внезапной боли в груди. — «Спасибо», — все же выдавливаю я из себя. Но женщина оказывается не последней. Один за другим к нашему столику подходят другие жители деревни. Мужчина с руками, похожими на стволы деревьев, ненадолго кладет мне руку на плечо. Молодая женщина, заикаясь, выражает соболезнования. Старик снимает фуражку и почтительно склоняет голову из-за барной стойки. Их слова просты, честны, эмоциональны: «Он был великим человеком». «Мы будем помнить о нем». «Нам будет его очень не хватать». Я беру себя в руки и благодарю каждого из них с тем же хладнокровным достоинством, которого ожидал бы мой отец. Их уважение к Золтану Новаку — искреннее, непринужденное уважение — окутывает меня, словно тепло от камина в таверне. Это… утешает. Робин, Леон и я устроились за столиком в дальнем углу, у камина, где тепло разгоняет холод. Трактирщица — ею оказывается та самая пожилая женщина, что подошла ко мне первой — суетливо спешит к нам еще до того, как мы успели сделать заказ, с дымящимися мисками рагу, толстыми ломтями ржаного хлеба и кружками эля, пахнущего травами и медом. — «С нашей благодарностью, — произносит она. — Дочери Золтана». Я наблюдаю, как Робин благодарит женщину своей лучезарной улыбкой, вовлекая ее в разговор на ломаном английском, в котором жестов больше, чем слов, но каким-то образом достигается полное взаимопонимание. От этого зрелища у меня что-то сжимается в груди. — «Откуда они знают?» — тихо спрашивает Робин, когда женщина уходит. — «Про твоего отца, я имею в виду? Я заметила, когда мы вернулись из…» — Она обрывает себя и продолжает: «После его смерти деревня тоже была в трауре. Черные ленты и знамена. Но я думала, никто не знал, что он был, ну…» — Она виновато оглядывается по сторонам, как будто кто-то может подслушать. — «Они знали», — встревает Леон. — «И никогда не расскажут об этом посторонним». Этот разговор должен был меня задеть. Леон намекнул, что жители деревни свободно общаются с Робин, потому что не считают ее чужачкой. Но она, кажется, даже не уловила этого, и, чтобы избежать ответа, я делаю большой глоток эля, ощущая ненавязчивый привкус полевых цветов этого края, знакомый и приятный. — «Расскажи мне больше об этих друзьях, которых ты завела в деревне», — любопытствую я. Робин пожимает плечами, отрывая кусок хлеба. — «Я познакомилась с девушкой по имени Мира в замке. Она хотела попрактиковаться со мной в английском. А здесь, в деревне, — я имею в виду, это были дети. Дети не заботятся о языковых барьерах. Им просто нужен кто-то, кто будет с ними играть. А когда дети тебя полюбили, их родители, как правило, хотя бы пытаются быть вежливыми». На первый взгляд это звучит так просто. Подружиться с детьми. Улыбаться их родителям. Проявлять доброту, ничего не ожидая взамен. Это совершенно чуждое мне мировоззрение. — «Знаешь, деревенская школа в некотором роде обветшала», — продолжает Робин, поддерживая беседу. — «Ей бы не помешала новая краска; может быть, стоит провести субботник, чтобы немного привести в порядок игровую площадку». Я фыркаю, звук получился автоматическим. — «Ты думаешь, я собираюсь заниматься физическим трудом на школьном дворе?» — «Конечно, нет», — восклицает Робин, хоть в ее тоне и есть что-то, что намекает, что мне все же стоит это обдумать. — «Я просто имела в виду, что кто-то должен этим заняться. Эти дети заслуживают лучшего, чем обваливающиеся стены и ржавые качели. Деревянные качели прогнили насквозь. Судя по всему, им столько же лет, сколько и самой деревне». Ее слова не выходили у меня из головы до конца нашей трапезы. Спустя какое-то время после того, как мы вернулись в замок, после того, как я отпустила Леона и уединилась в своем кабинете, я обнаруживала, что смотрю на огонь и думаю о краске, игровых площадках и детях, которые улыбаются незнакомцам. Деревенская школа. Семья Новак всегда жертвовала ей средства. Это мелочь в общем масштабе бизнеса Консорциума, пустяк по сравнению с оружейными сделками, территориальными спорами и постоянной игрой в шахматы криминального мира. Голос Робин эхом отдается в моей голове: «Эти дети заслуживают лучшего». Я никогда в жизни даже не задумывалась о деревенских детях. Мое собственное детство прошло за границей, в школах — интернатах, пансионах и Оксфордском университете… Когда примерно через час Леон постучал в дверь моего кабинета, я все еще смотрела на документы, разложенные на моем столе. — «Войдите». — «Ты же говорила, что примешь решение по поводу швейцарцев?» — напомнил он. В его голосе звучало терпение человека, который десятилетиями мирился с моими переменчивыми настроениями. — «Подготовь мне отчет о деревенской школе», — ответила я. Мне нужно почувствовать, что я разобралась с этим раз и навсегда, чтобы освободить голову и принять решение насчет этих несчастных швейцарцев. — «Узнай, что ей нужно. Сколько будет стоить… ее усовершенствовать». Между нами повисла тишина. Когда я, в конце концов, подняла глаза, Леон внимательно смотрел на меня. Уголок его рта дернулся, словно он собирался усмехнуться, но знал, что лучше этого не делать по отношению ко мне. — «Что?» — потребовала я. — «Ничего», — нашелся он, но эта намекающая на усмешку складка осталась. — «Отчет будет у тебя на столе завтра утром». — Он повернулся, чтобы уйти, однако остановился у двери. — «Она тебе подходит», — тихо добавил Леон. Я напряглась. — «Я не понимаю, что ты имеешь в виду». — «Естественно, не понимаешь», — тон Леона был сухим, как пустынный песок. — «Это все?» Я махнула ему рукой с излишней силой, но он уже закрывал за собой дверь с этим приводящим в бешенство знающим выражением на лице. Снова оставшись одна, я вернулась к работе. Документы на моем столе с таким же успехом могли быть пустыми страницами. Все, о чем я могла думать, — это улыбка Робин, когда жители деревни приветствовали ее. То, как она говорила о том, что дети заслуживают лучшего. Непринужденная уверенность в том, что кто-то должен заботиться о краске и игровых площадках просто потому, что может. Моя рука автоматически потянулась к кнопкам, которые включали камеры, чтобы позволить мне найти Робин. Шпионить за ней. Я отдернула руку, а затем пошла сесть у огня, устроившись поудобнее в кресле. Снаружи дождь начал барабанить по окнам, обещанная непогода наконец-то прибыла, чтобы вымыть горы дочиста. Робин Риверс, — подумала я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Что ты со мной делаешь? Я не должна беспокоиться о деревенских школах, улыбаться детям или заботиться о том, что обо мне думают обычные люди, кроме того здорового страха, который держит их в узде. Да, у меня есть обязанности перед жителями деревни — я обязана их защищать, — но это во времена войны. На данный момент наш образ жизни безопасен. В горах царит мир. Я выполнила свои обязанности, чтобы все оставалось так. Я им большего не должна. Тем не менее, с голосом Робин, звучащим в моей памяти, я не могла не задаться вопросом, права ли она. Не является ли проявление доброты той слабостью, которую я всегда презирала. Возможно, это сила. Эта мысль приводит меня в ужас. Потому что если Робин права в этом — в отношении жителей деревни, в отношении заботы, в отношении возможности связи, выходящей за рамки страха и власти — то в чем еще она может быть права? В чем еще я могла ошибаться все эти годы? Где-то в замке Робин, скорее всего, блуждает, или спит, или читает у камина. Ее волосы будут ловить золотистое сияние пламени, и даже мысль о ее нежном присутствии согреет холодные каменные стены. Моя. Однако в этот раз моя собственническая уверенность сопровождается чем-то еще, чем-то, что кажется слишком похожим на надежду. А надежда, как я убедилась на собственном горьком опыте, — самая обманчивая эмоция из всех.
