12
22 ноября 2025 г., 13:13
Ева
Я просыпаюсь перед рассветом, охваченная неуемной энергией. Уже несколько дней я размышляю о непокорности Робин, о том, как ее свет отказывается меркнуть даже в тенях моего замка. Иногда она смотрит на меня так, будто я — загадка, которую она пытается разгадать, или чудовище, которое пытается приручить. И вместо того, чтобы находить в этом раздражение, я нахожу это… Очаровательным. Но иногда мне не нравится, как она думает обо мне. Иногда мне не нравится, что она видит во мне какое-то готическое существо, существующее лишь во тьме и крови. Вампира, который не может ходить днем. Леон объяснил мне эту отсылку, когда я спросила его об этом. Я не могу в буквальном смысле контролировать мысли Робин. Тем не менее, я определенно могу на них влиять. Прислуга была поражена, когда я спустилась на кухню и приказала приготовить еду для пикника. Главный повар моргнула, словно я говорила на неведомом языке. — «Пикник, мадам?» — «Вы меня правильно расслышали», — нетерпеливо махнула я рукой. — «Пикник на двоих. Приготовьте что-нибудь подходящее для погоды — и накройте в саду». Еще холодно, но становится теплее, и Робин, по какой-то причине, находит развлечение в прогулках по саду. Кухонный персонал разлетелся, как испуганные птицы, шепчась между собой, а я вернулась в свой кабинет, чтобы поработать — если, конечно, смогу заставить свой разум сотрудничать. На мгновение я задумалась о том, чтобы снова позвать Робин. Ее присутствие рядом, когда она была на коленях подле меня, помогло мне успокоиться прошлой ночью. Но нет. Мне нужно научиться обходиться без нее. Она не останется здесь навсегда, поэтому я не могу сделать ее своей привычкой. К тому же, я увижусь с ней за ланчем.* * *
К полудню замковый сад преобразился под лучами позднего зимнего солнца. Деревья начали покрываться молодой зеленью, а в воздухе едва уловимо пахло свежей травой. На траве под древним дубом расстелен мягкий плед. Угощения были тщательно расставлены: свежий хлеб, только что с кухни, местные сыры, фрукты, сияющие, как драгоценные камни, и бутылка вина из наших обширных погребов. Я посылаю миссис Ковач за Робин. Но пока стою здесь, осматривая эту «картину», я чувствую себя чужой в собственном теле. Как будто играю в переодевания в чужой жизни. Какого черта я делаю? И это после того, как я не могла сосредоточиться на работе все утро? — «Пикник?» — голос Робин заставляет меня обернуться. Она приближается по траве, ее волосы распущены по плечам, ботинки шуршат по мягкой земле. Она с удивлением и чем-то, что могло быть весельем, осматривает приготовленное. — «Как это провинциально с твоей стороны, Ева». Я почти готова возмутиться этой легкой насмешкой, но ее улыбка останавливает мой порыв. Здесь, снаружи, она выглядит иначе — меньше как пленница и больше как человек, которому место в садах и под солнцем. Девушкой из Лас-Вегаса, привыкшей к пустыне, а не к горам. — «Не удивляйся так», — отвечаю я вместо этого, устраиваясь на пледе с тем, что, надеюсь, сойдет за непринужденную грацию. Робин смеется. — «Ты, наверное, не сидела на земле с шести лет». Это замечание задевает меня сильнее, чем хотелось бы. — «Может, и не с тех пор», — признаюсь я. Она садится рядом со мной на плед, достаточно близко, чтобы я почувствовала запах этого синтетического клубничного шампуня. Какое-то время мы сидим в удивительно комфортной тишине, осматривая окрестности. — «Ты все-таки чуточку отшельница», — в конце концов, произносит Робин, и в этом нет ничего недоброжелательного. — «Скрываешься в своем замке, правишь своей империей из тени». — «Мой отец был параноиком», — ловлю себя на том, что произношу эти слова, прежде чем успеваю их остановить. — «Он повсюду видел врагов, предательство в каждой тени. Он всегда готовился к следующей атаке, к следующему удару в спину. И не без оснований». Робин поворачивается, изучая мой профиль. — «И ты думаешь, унаследовала эту паранойю?» — «По необходимости, да. Я никому не могу доверять полностью». — «Потому что близость делает тебя уязвимой», — мягко соглашается Робин. Понимание в ее голосе побуждает меня к дальнейшему признанию. — «Это трудно — быть женщиной в моем положении. Консорциум не хотел меня принимать, когда мой отец впервые предложил это, хотя он их и переубедил. Некоторые подразделения организации до сих пор ищут способы подорвать мою репутацию. После того, как моего отца подстрелили…» — Я замолкаю, вспоминая те мрачные дни. — «Только по счастливой случайности они сплотились вокруг меня. Удача и страх». — «Я в это ни на секунду не верю», — твердо заявляет Робин. — «Я их не знаю, но я знаю тебя. Ты заслужила их уважение». — «Заслужила ли? Или просто запугала их до подчинения?» На миг я позволяю себе выглядеть уязвимой — слишком человечной. Голубые глаза Робин изучают мое лицо, словно она видит меня впервые. — «Может, и то, и другое», — честно отвечает она. — «Но кого волнует прошлое? Ты ведь сейчас здесь, не так ли? Сидишь на траве, ешь хлеб с сыром, как обычный человек». Я не могу сдержать легкую улыбку, тронувшую мои губы. — «Обычные люди так делают?» — «Среди прочего», — Робин тянется за куском хлеба, разламывает его пополам и предлагает мне часть. — «Они также беспокоятся о таких обыденных вещах, как счета за продукты и о том, продлят ли их любимое телешоу». — «Как освежающе обыденно». — «Ты говоришь так, будто это что-то плохое». — «Разве нет?» — спрашиваю я, искренне любопытствуя. — «Если бы у тебя была власть, если бы ты могла формировать мир по своей воле, почему, черт возьми, ты выбрала бы обыденность?» Робин обдумывает это, задумчиво жуя. — «Потому что обыденность — это безопасность. Потому что она не требует вооруженной охраны и бронированных машин. Потому что ты можешь любить людей, не задаваясь вопросом, используют ли они это против тебя». Любовь. Она произносит это слово так, словно это простая вещь. — «Я хотела поговорить с тобой о Леоне», — решаюсь я, внезапно отчаянно желая сменить тему. Ее лицо слегка напрягается, но она кивает, чтобы я продолжала. — «То, что ты видела, не было его заговором против меня. Он выполнял мои поручения. Человек, с которым ты видела, как он оживленно беседовал, скажем так, это человек, который должен курировать содержание школы. Он присваивал деньги, которые Новаки жертвовали на протяжении многих лет». — «Оххх», — выдыхает Робин. — «Значит, Леон…» — «Объяснял, как всё будет работать дальше. А я занималась организацией улучшений для деревенской школы». Лицо Робин озаряется. — «Ты правда это делаешь?» Восхищение в её глазах разливает тепло по моей груди — странное, жужжащее ощущение, которое я не совсем понимаю. — «Да. Новая краска, оборудование для детской площадки, всё, что им ещё нужно». — «Это замечательно!» — Энтузиазм Робин заразителен. — «Они будут так рады. Некоторые из этих детей такие сообразительные, им просто нужны лучшие ресурсы». Я ловлю себя на том, что смотрю на её губы, когда она говорит, на то, как её руки движутся в воздухе, на страсть, которая преображает всё её личико, когда она рассказывает о чём-то, что ей дорого. Когда я в последний раз испытывала страсть к чему-либо, кроме власти и мести? Что, чёрт возьми, со мной происходит? — «Ты заботишься о них», — замечаю я. — «О детях». — «Конечно, забочусь». — Робин смотрит на меня так, будто утверждение абсурдно. — «Это же дети. Они заслуживают всех шансов на успех, на мечты, на то, чтобы стать кем угодно, кем захотят». — «Даже если они из низов? Даже если их родители просто… обычные люди?» — «Тем более. Каждый заслуживает шанса. Каждый заслуживает кого-то, кто верит в него, кто видит в нем хорошее. Включая тебя, Ева». Я привыкла, что мое имя произносят со страхом, с уважением, с той трепетной почтительностью, которую проявляют те, кто прекрасно осведомлен о моих возможностях. Робин произносит его так, будто видит во мне что-то, что стоит спасти. Я быстро встаю, и она удивлённо поднимает на меня взгляд. — «Это было чудесно», — говорю я ей. — «Но мне пора вернуться к работе». И направляюсь обратно в замок, прежде чем она успевает сказать ещё хоть слово.* * *
Той же ночью я растянулась на кровати, все еще в той же одежде, что и после нашего спонтанного пикника. Я снова пропустила ужин и теперь уставилась в потолок, прокручивая в голове каждый момент дня. То, как Робин улыбнулась, когда я призналась, что не сидела на траве десятилетиями. Страсть в ее голосе, когда она говорила о детях. Тот момент, когда она посмотрела на меня и сказала, что каждый заслуживает того, чтобы в него кто-то верил. Даже я… Тихий стук в дверь вырвал меня из вихря мыслей. Я села, уже зная, кто это, прежде чем позвать: — «Войдите». Робин стояла в дверях в простой хлопковой ночнушке, которую я сама для нее выбирала. Это должно было выглядеть невинно, однако почему-то у меня пересохло во рту. А ее глаза были темны от чего-то невысказанного — вопроса, вожделения, решения, которое она, окончательно, приняла. Я молчала. Я не могла доверять своему голосу, чтобы он не выдал отчаянное желание, которое копилось во мне неделями. Вместо этого я слегка подняла руку — жест настолько незначительный, что его можно было бы проигнорировать, но Робин поняла его идеально. Она шагнула внутрь и тихо щелкнула дверью за собой. Без единого слова она направляется к кровати, стягивает с себя ночную рубашку и роняет ее на пол, подходя ближе. Под ней она была обнажена, покачивание и полнота ее груди мгновенно завораживали меня. Она скользнула рядом, устроилась на подушке, улыбаясь. Никакого порхания ресниц. Никакой кокетливой улыбочки. Просто открытое приглашение. Дар. Акт щедрой покорности. Я мягко накрыла ее, выравнивая наши тела, пропуская свое бедро между ее ног, опускаясь на нее в движении, которое казалось естественным. Необходимым. И все же иным. Может показаться, что я контролирую ситуацию, хотя мы обе знаем, что Робин притягивает меня к себе, как луна притягивает приливы. Я долго ее целовала, пока ее ноги не задрожали вокруг моих, и она не заворочалась подо мной. Я опустила руку, чтобы поласкать ее между ног. Она была влажной, набухшей и очень, очень готовой. И я хотела дать ей то, что ей нужно. Дать ей это. Не отнять ее силу, не пытаться контролировать ее, не использовать ее с жадностью и эгоизмом, а попытаться заслужить то, чего я действительно хочу от нее. Я встала на колени между ее бедер, приподнимая ее ноги, обхватив их под коленями, так что ее вульва широко раскрылась. Я расположилась таким образом, чтобы прижать свою киску к ее, медленно и гладко скользя вверх и вниз по всей ее длине. Мой твердый клитор касается ее, и она выгибается, издавая тихий стон. Это такой прекрасный звук, что мне приходится наклониться и снова поцеловать ее. Я продолжаю тереться об нее, чувствуя горячий пульс ее клитора и влажные складки ее вульвы, заставляя Робин извиваться подо мной. Она такая чувствительная. Такая отзывчивая. Каждый вздох, каждый звук заставляет меня желать вызвать еще один, и еще. Не сбавляя темпа, мое тело волной поднимается и опускается снова и снова, касаясь ее. Напряжение между нами нарастает, давление увеличивается, жар усиливается. Ее груди подпрыгивают, когда я ускоряю ритм, ее соски твердеют, и я наклоняюсь, чтобы лизнуть один из них языком, нежно зажав его зубками. Я контролирую ее наслаждение, но нет ощущения власти, нет самодовольного триумфа. Только неудержимое желание доставить ей удовольствие, заставить ее застонать, услышать, как она задыхается от желания меня. И когда она со стоном произносит мое имя, умоляя меня позволить ей кончить, это уже не против ее воли. Это взаимный дар. — «Ева, пожалуйста!» — «Еще нет», — шепчу я, сдвигаясь так, чтобы мой клитор соприкасался с ее. Пальцы Робин впиваются мне в спину, а бедра приподнимаются, ища желанного трения. — «Скоро. Но еще нет». Она всхлипывает, прекрасный, полный сладострастия звук, от которого у меня все внутри сжимается. Мое дыхание становится прерывистым, знакомый жар нарастает во мне. Я так близко, и судя по тому, как дрожат ее ноги и затуманены глаза, она тоже на грани. — «Кончай для меня», — наконец выдыхаю я, не в силах больше сдерживаться, и она кричит, ее тело напрягается подо мной. Оргазм пронзает ее, и я прохожу через него вместе с ней, наблюдая, как искажается ее лицо — одновременно отчаянное и прелестное. Мой собственный пик настигает меня слишком быстро, почти болезненно, заставляя содрогаться и задыхаться, и я падаю на простыни, тяжело дыша. Робин прижимается ко мне, и я невольно обнимаю её. Это близость. Связь. И, как до меня начинает доходить, это та уязвимость, которая может меня уничтожить, если Робин решит использовать её против меня. Мне следует отправить её обратно в свою комнату. Следует восстановить дистанцию между нами, пока это не зашло слишком далеко. Следует помнить, что она здесь временно, что у этой договорённости есть срок давности. Почти треть его уже прошла. Вместо этого я прижимаю её крепче и наблюдаю, как лунный свет рисует узоры на потолке. — «О чём думаешь?» — тихо спрашивает Робин, её пальцы небрежно вычерчивают узоры на моей обнажённой груди. — «Ни о чём конкретно важном». Но Робин видит меня насквозь — она всегда видит меня насквозь. — «Ты ужасно лжёшь, знаешь ли». — «На самом деле, я превосходная лгунья. Это профессиональное требование». — «Только не со мной». — Её голос тихий, уверенный. — «Ты не можешь мне врать, Ева». Правдивость этого заявления осела у меня внутри. Впрочем, она права. С того момента, как она появилась в моей жизни, Робин Риверс видела насквозь все стены, которые я воздвигла, все маски, которые носила. Она опасна в тех отношениях, которых даже не понимает. После этого мы лежим в комфортной тишине, наше дыхание синхронизируется. Пальцы Робин продолжают лениво исследовать мою кожу, и я чувствую, как расслабляюсь так, как не расслаблялась годами. Потому что впервые в моей взрослой жизни я думаю не о власти, контроле или следующем стратегическом шаге. Я думаю об утреннем свете в ее волосах и о том, как она смеется, когда я говорю что-то, что ее удивляет. Я думаю о деревенской школе, детских мечтах и о том, каково это — быть человеком, который созидает, а не просто разрушает. Я думаю о любви — этой невозможной, пугающей вещи, которой я избегала всю свою жизнь.
