Записки из города "Безликий"

      <Листок, промокший от дождя, чернила расплылись>       Мама была права. «Доброта» бьётся чаще всего. Моя разбилась сегодня. Вернее, её разбили.       Это были те самые «друзья». Я думал, они носят маски «Беззаботности» и «Острых Ощущений» просто так, для виду. Но сегодня я понял — они давно срослись с ними. Мы стояли у старого фонаря на Площади Теней, и один из них, Ной, взял мою маску. Сказал, что хочет посмотреть. А потом просто разжал пальцы. Она упала на мокрую брусчатку с таким тихим, жалким хрустом. Не как глиняная «Радость» в детстве, а с каким-то окончательным, взрослым звуком.       — Она тебе не идёт, — сказал он, и его маска «Беззаботности» скривилась в ухмылке. — Слишком дёшево выглядишь.       А что должно «идти»? «Злорадство»? «Надменность»? Почему то, что считается хорошим, должно быть спрятано, а то, что причиняет боль, — выставлено напоказ? Я смотрел на осколки своей «Доброты», в которых отражалось серое небо, и впервые почувствовал, как внутри что-то закипает. Не боль, не обида — а ярость. Тихая, свинцовая, тяжёлая. Она заполнила меня всего, подступила к горлу комом. Я сжал кулаки так, что пальцы побелели. Я не хотел быть добрым. Я хотел… чтобы они почувствовали ту же боль. Чтобы их маски треснули и показали, что там, под ними. Но я знал — там ничего нет. Они давно пусты. И от этой мысли ярость стала ещё горче.       Я не подрался. Я просто повернулся и ушёл. Подобрал осколки в карман. Они были острые, больно кололи пальцы.       Хорошая боль. Настоящая.       <Следующая запись, через несколько дней. Чернила, несколько клякс>       Я три дня не выходил из дома. Говорил, что болею. Мама смотрела на меня своим настоящим, грустным лицом и молчала. Она всё понимала. Она принесла мне новую «Доброту» — точную копию старой. Поставила на тумбочку и ушла.       Я смотрел на эту новую, безупречную маску. На её нарисованную, вечную улыбку. И мне было противно. Она была ложью. Памятником чему-то сломанному. Получается, правила такие: тебя ударили — ты должен сделать вид, что ничего не случилось, и надеть такую же маску. Будто и не было ничего. Но почему? Почему я должен скрывать свою злость? Свою печаль? Почему эти чувства — позорны, а вот эта пластиковая улыбка — нет? Почему моё настоящее лицо, искажённое болью, должно быть спрятано, а их безликие, идеальные маски — выставлены напоказ? Где здесь логика?       <Аккуратная запись в новом блокноте, купленном на сэкономленные деньги>       Сегодня я купил себе новую маску. «Наивность».       Смешной выбор, знаю. После всего. Но это мой выбор. Первую маску, «Доброту», мне подарили. Эту я выбрал сам. Она такая же хрупкая, из тонкого фарфора, с большими, чуть удивлёнными глазами.       Если уж быть уязвимым, так делать это осознанно. Пусть все видят, что я знаю о хрупкости мира. Пусть думают, что я наивен. Возможно, это и есть моя злость. Тихая и упрямая.       Кассирша в потрескавшейся маске «Скуки» мою «Наивность», покрутила в руках и ехидно спросила: «Надолго?»       Я не стал отвечать. Я просто посмотрел на неё своими настоящими глазами поверх новой маски, которую держал в руках.       Пусть думает, что ненадолго. Они все так думают.