Небесный огонь

      Ганс не помнил, когда именно она появилась.       Может, она вышла из ворот фабрики позже прочих служащих и тоже торопилась сейчас в город, как и Ганс.       Может, выбралась из-под тени мостов.       А может, её принес ветер.       Или… или она спрыгнула сюда, бросившись с моста.       Это, разумеется, было невозможным, но Ганс вдруг снова ощутил страх, тёмный, могильный, пробирающий до костей.       Что-то в облике девушки вдруг показалась ему… неправильным.       Неуместным.       Стройный стан её был прям, на бледной шее блестело ожерелье из чёрных камней, а пышное лиловое платье, пусть и несколько старомодное, было творением рук мастера.       Ганс видел такие платья за сверкающими витринами и иногда — на высокородных дамах, едущих в королевский дворец.       Но даже… даже эти дамы, у которых было всё, не были столь небрежны к своему одеянию, как неведомая девушка.       Подол её, отделанный когда-то белым истёршимся кружевом, волочился по прибрежной грязи.       Высокую медно-рыжую причёску её растрепал ветер.       На рукаве её поверх дорогой вышивки темнело какое-то пятно, не то багровое, не то чёрное.       Ганс не мог отвести от него взгляда.       Не мог не идти за этой девушкой, как будто не давала ему какая-то сила, давила на разум ледяными пальцами, била в спину ветровой волною.       Отчего-то он знал: перед ним не рабочая, не продажная женщина и даже не аристократка, попавшая в беду.       Когда они миновали уже первый мост, Ганс нашёл причину этого знания: плечи девушки не дрожали от холода и не вздымались от дыхания.       Дыхание требовалась лишь человеку.       Та же, что появилась перед ним, соткавшись из теней и ветра, из боли и из собственного его отчаяния, помноженного Ольборгом надвое, перестала быть человеком уже давно.       Словно услышав мысли его, девушка обернулась.       Лицо её было бледным, как у покойницы, и лишь в глазах горело жадное тёмное пламя.       Желанье убивать.       Единственное желанье и единственное чувство, оставленное Спасительницей тем проклятым, тем подлейшим из смертных, кто возжелал лишь себе небесный огонь, отбирая её милость и первый её дар людям у всех прочих.       Богиня была мертва уже много веков.       Эта девушка, проклятое творение её, была мертва тоже.       Через слой белил на её лице проступали трупные пятна.       Впрочем, это её ничуть не заботило.       Она растянула в усмешке багрово-алый рот, показывая острые длинные клыки.       Кивнула на лестницу среди бедных домов, ведущую к набережной. За ними темнела острая крыша храма Спасительницы.       Ганс принялся читать охранную молитву.       Трупные пятна на лице девушки проступили сильнее, локоны цвета тёмного пламени обратились в паклю.       Она пошатнулась, схватившись когтистыми пальцами за собственное горло, и вдруг расхохоталась, возвращая прежний облик.       — Поверил! Поверил! Ты такой смешной!       Голос у неё был красивым.       Он звенел, как тысяча хрустальных колокольчиков.       Он двоился, дробился и множился.       — Ах, какой ты смешной!       Он был всюду.       — А ещё ты злой! Очень злой! Ты хотел сделать мне больно! Нет, ты хотел убить меня!       Смех её стал страшным, как нагонная волна.       Ганс вздрогнул и хотел бежать, но не сумел.       Ноги его будто приросли к земле.       Он захотел позвать на помощь, но не мог: какая-то сила затворила ему губы.       Быть может, много веков назад божье слово, творимое простым смертным, и смогло бы остановить немёртвую, но сейчас она знала: ей опасен лишь прямой солнечный свет.       Немёртвая была в безопасности, ведь до рассвета было ещё очень далеко.       Она знала: Ганс бессилен перед нею.       Она запрокинула острый подбородок и снова расхохоталась в тёмное звёздное небо.       В нежном смехе её Гансу почудилось рычанье хищника, играющего с добычей.       Она не торопилась тогда, у залива.       Не спешила и сейчас.       Растягивала удовольствие от извращённой охоты.       — Смешной и скучный! Совсем скучный!       Она подобрала грязные юбки и закружилась вокруг своей оси, ещё больше растрепав волосы.       Каблуки вышитых туфелек её отбили дробь.       Движенья её, быстрые и дёрганые, не были похожи на танец, хотя, вне всяких сомнений, являлись им технически.       Они были неживыми.       — Так и будешь молчать? — закричала немёртвая, веселясь, но тут же в притворной скорби изогнула тронутую тленом губу.       — Ой, а я же затворила твой голос! Как это грубо с моей стороны! Сейчас исправлюсь! Только обещай, что не скажешь больше гадостей, идёт?       Ганс не хотел играть по правилам игры, в которой ему не победить, ведь карты соперницы его были краплёными и заклятыми.       Ганс не ответил ничего.       Вышла луна, огромная и бледная.       Осветила их мёртвым светом, в котором сон младенцев был особенно беспокоен, в котором ныли старые раны, в котором клыки и когти ночных хищников становились быстрее, а броски их — беспощаднее.       Ганс ждал смерти.       Послышались голоса: на лестнице показалась троица подвыпивших студентов.       Окинула их равнодушными взглядами.       Немёртвую, в безумной пляске застывшую на мостовой, легко было принять за морфинистку, Ганса — за несчастного супруга её.       Люди поравнялись с ним.       От них тяжело тянуло хмелем.       Ганс с немёртвой стояли меж двух доходных домов, и в окнах их горел свет, двигались людские тени.       Ганс жил в таком же, только на другом берегу реки.       Он должен был спастись.       Ради матушки.       Мысль эта вернула его телу подвижность, и он, оттолкнув одного из студентов, бросился вверх по ступеням.       К храму.