Небесный огонь

       Ночью храм Спасительницы был пуст, но двери его никогда не запирались на замок: вдруг кто-то попросит убежища или просто придёт за утешением?       Гансу требовалась и то, и другое.       Он не помнил, как миновал разросшийся храмовый сад, как затворил тяжёлые двери с руническими знаками и как опустился у ног каменной богини перед алтарём.       Сознание его плыло.       Сердце его колотилось, кажется, в самых висках.        Немёртвая… не погналась за ним.       С запоздалым ужасом Ганс понял: она была занята другими.       Теми тремя несчастными, что, одурманенные хмелем, не поняли даже, кто пред ними, выскочили на малый пятачок меж домами, будто малые ягнята — в пасть ко льву.       Ганс мог уберечь их, но, отравленный страхом, стал невольным чудовищу соучастником.       Нарушил первое слово Спасительницы, учившей смертных помогать ближнему так же, как она первой некогда помогла людям, показав им свет среди первородной тьмы, бывшей утробой для всего сущего.       Выходит, он сам теперь стал недостоин спасения.       — Великая, что делать мне? — тихо спросил Ганс и поднял голову, с мольбою всматриваясь в прекрасное каменное лицо, тронутое трещинами.       Мёртвая богиня, конечно, не ответила ему.       Она молча — не то сурово, не то осуждающе — взирала на него со своего трона.       Вырезанный в мраморе ветер играл с её локонами.       Каменные руки её гладили каменную шерсть белого льва и белого единорога, двух божьих зверей, замерших у изножья.       Глазницы статуй казались чёрными провалами.       Тьма, что роилась в них, от лампадного огня становилась ещё чернее.       Гансу стало неуютно, и он отворотил лицо.       — Знаю, я не достоин твоей милости, но всё же… прошу о ней, — прошептал он, зажмурившись. — Моя матушка жила по твоим заветам, но её терзает сейчас жестокая хворь, пожирает её тело и кости, будто хищный зверь. Что с нею станется, если я погибну?       Богиня молчала, но за неё ответил другой голос.       Серебряный. Издевательский.       — Пф, что тут думать: она умрёт тогда!       В храм сквозь дверные щели всё же просочился ледяной ветер.       Принёс запах старой могилы и свежей крови.       Потёк по ногам.       Раздул лампадное пламя, почти достав им до лица Спасительницы, и тотчас же загасил, убив даже малую искру.       Огонь был всё ещё опасен ей, как и солнце.       Ганс забыл, как дышать.       В льющемся в окна лунном свете он видел, как тьма перед статуей Спасительницы — нет, поверх неё — густеет, замешивается ветром и тлёном, обретая знакомые черты.       — Почему ты вообще решил бежать от меня?       Немёртвая отделилась от статуи.       Рукава платья её были в крови, а на лице появилась обманная задумчивость.       — Ты напал первым, а я, — она расхохоталась, — быть может, я хотела познакомиться с тобою! Подружиться! Подарить цветы!       Подле умершего огня стояла миска с обережными травами — клевером, мятой, листьями чёрной бузины.       Источала слабый аромат.       Немёртвая схватила её.       Бросила сухие цветы в лицо Гансу.       Рассмеялась снова.       — Ты… ты мог хотя бы узнать имя! Твоё мне известно, но почему же ты до сих пор не спросил моего? Ты груб, очень груб!       Она заглянула в пустую миску, ещё хранящую обережный дух.       Скривилась недовольно и, оглядевшись, бросила её в витраж.       Ганса оглушило звоном и осыпало осколками.       Немёртвая принялась плясать на них, напевая:       — Ах, как наш край хорош,       Омытый синим морем       И весь в густых лесах.       Мужи так величавы       И жёны так прекрасны       На наших островах.       Осколки под каблуками её туфелек обращались в труху.       Серебряный голос её лился под сводами храма — не молитвою, но проклятьем.       Кажется, она забыла уже об имени и забыла о вопросе, жила лишь словами простонародной песни, которую, верно, пела когда-то давно, не умертвием, но живою девушкой из плоти и крови.       А может, опять игралась.       Гансу вдруг отчаянно захотелось жить.       — Я Ганс Линсен, а как зовут тебя?       Он слышал: для некоторых духов, живущих в холмах и под ними, имя было сакральным.       Узнав его, человек получал преимущество над чудовищем.       Возможность спастись.       Ганс не знал, справедливо ли это для немёртвых.       — Ах, я думала, ты уж и не спросишь!       Немёртвая перестала петь.       Развернулась к нему на каблуках.       Присела в шутовском реверансе.       — Карен, к твоим услугам!       Впрочем, в следующий же миг лицо её вновь стало задумчивым.       — Отлично! Просто отлично!       Она обошла Ганса по кругу.       Она улыбалась, но смотрела цепко и зло.       Будто… приценивалась.       — Теперь же, когда мы познакомились, ответь мне: сколько стоит твоя жизнь? Что ты готов отдать мне за неё?