Небесный огонь

      У Ганса были при себе только кусок хлеба да горсть медных монет.       Немёртвой они, конечно же, оказались без надобности.       — Какой смешной, какой смешной! — зашептала она, словно девчонка, поверяющая подруге первую сердечную тайну. — Сам посуди: душу твою я съем, кровью твоею напьюсь, да и монеты твои заберу, коль пожелаю! Это платье, — она снова расхохоталась, показывая на своё истёрзанное одеяние, — я тоже забрала!       В словах её почудилось Гансу странное горькое торжество.       Она со злой весёлостью закружилась подле алтаря, не страшась ни мёртвой богини, ни каменных зверей её.       Ей и не надо было страшиться: Инъорнинг, высекавший некогда небесный огонь из-под своих копыт, пал на дальних берегах вместе со своей госпожою, белый лев же… клыки и когти его оберегали лишь власть королей.       До всех прочих ему дела не было.       Карен продолжала танцевать.       Гансу казалось: гнилые связки её вот-вот разорвутся, а мёртвые конечности, не выдержав очередного макабрического пируэта, запляшут отдельно от остального тела.       — Для чего мне щадить тебя? — продолжала веселиться она, упиваясь его бессильем. — Другое дай! Важное дай! Ну же, я начинаю терять терпение!       Ганс похолодел.       Он вспомнил сказку о жестокой — или, быть может, просто запутавшейся да испуганной — девочке, которая жила в старые времена не то в Ольборге, не то в другом похожем городе, не то вовсе в другом мире и под другим солнцем. Ганс не помнил точно. Но он помнил: девочке этой тоже не повезло встретиться с созданием тьмы, и она решила, что спасётся, предложив ему кровь и душу маленькой сестры в обмен на собственные.       Ганс не любил эту сказку, хоть она и была похожа на быль.       — Ничего другого у меня нет, — тихо сказал он.       Карен прекратила танцевать, будто выключенный кем-то автоматон.       Прищурилась, дёрганым движеньем склонила голову к плечу.       Глянула на Ганса испытующе.       — Разве?       Глаза её нехорошо блеснули, вымазанный в крови рот прорезался злой усмешкою.       — А что же… твоя матушка?       Ганс не успел рассердиться.       Не успел даже ответить ей: потайная дверь за алтарём заскрипела, отворяясь.       Впустила в осквернённое святилище свет.       Свет этот — слабое земное подобие небесного — был лишь малой лампадой в руках девушки, почти девочки, не то младшей жрицы, не то вовсе послушницы, приставленной убирать храм.       Должно быть, бесчинства Карен разбудили её.       Она сонно щурилась, разглядывая Ганса, немёртвую и разбитое окно.       На круглом юном лице её появилось негодование.       — Кто вы и почему…       — Беги! — вскрикнул Ганс, оправившись от шока.       Встал между девушкой и Карен.       Заслонил собою.       — Беги отсюда, сейчас же! Здесь чудовище! Предупреди старших жриц!       Собравшись со всех храмов, они, меченые древним знанием, сумеют дать отпор умертвию.       Карен, по всей видимости, понимала это.       — Нет, нет, что ты, останься, милая!       Она шутовски замахала руками.       Осклабилась.       На лице её, белом, будто свечной воск, отразилась лихорадочная работа мысли.       Такое выраженье Ганс видел в детстве у соседской девчонки, препарирующей дождевого червя.       Девушку подняло в воздух, будто малую деревянную куклу, которую дёргает за нити безумный кукловод.       С губ её, затворённых чёрным колдовством, сорвался истошный немой вопль.       Лампада выпала из её слабых пальцев.       Покатилась по мрамору потерянной небесной искрой.       В темноту.       — Останься — и потанцуй со мною!       Карен закружила околдованную жрицу в демонической пляске.       — Страшней чумы! Страшней тюрьмы! Калечу юные умы! — пела она с надрывным хохотом. — Свожу на нет порыв любой! И вас с ума свожу собой!       Ганс не слышал раньше этой песни.       Ему казалось: слова её рождаются прямо сейчас, под истлевшей черепной коробкою, в глубинах немёртвого разума, дрейфующего в первородной тьме.       Ему снова стало страшно.       Мёртвая богиня и звери её следили за ними чёрными провалами глаз.       Лунный свет делал тени их уродливыми, изломанными, будто у меченых войною калек.       — А может, мне лучше взять не тебя, а вот эту девушку? — спросила вдруг немёртвая.       Отбросила от себя парализованную жрицу.       Вновь дёрнула к себе, вовлекая в извращённый вальс, похожий на агонию.       В глазах несчастной застыл ужас.       Косы её мели мраморный пол.       На светлой ткани её робы расплывалось грязно-жёлтое аммиачное пятно.       — Отпусти её! Не мучай! — закричал Ганс.       — Отпустить? А зачем?       Немёртвая так удивилась, что даже перестала плясать.       Коснулась иссохшей когтистой рукою девичьей щеки.       Оставила на ней длинный красный след.       — Какое тебе дело до неё? Ты знаешь хотя бы, как её зовут? Она умрёт, но ты-то будешь жить! Наверное.       Она расхохоталась в изломанное мукой бледное лицо.       — Мне не нужна… жизнь, — тихо ответил Ганс. — Такая жизнь. Я не стану платить за неё жизнями невинных!       — Разве?       Голос Карен больше не был серебряным.       — Чем эта девчонка лучше тех троих? Ими ведь ты пожертвовал!       Он напоминал шелест истлевших листьев под ногами, перестук мёртвых веток на ветру или же копошенье могильных червей.       Тянул наружу потаённое, страшное, злое.       Калечил и грыз самую суть души его.       Подменял чернотою.       — Ты мог хотя бы предупредить их, но ты не стал! Признайся: твоё сердце такое же чёрное, как моё!       Ганс в отчаяньи огляделся.       Зал был полон тьмы и лунного света.       Изломанные сухие травы усеяли пол.       Оброненная несчастной жрицей лампада всё ещё теплилась в дальнем углу.       В ней ещё жило пламя.       — Что ты делаешь?! Не смей! — взревела немёртвая.       Ганс был быстрее её вопля.       Он рванулся к лампаде.       Схватил её дрогнувшей рукою.       Обжёг ладони, освобождая огонь.       — Я сказал: отпусти её!       Он выплеснул пламя на пол, на сухие цветы и стебли, и они вспыхнули, источая горьковатый природный дух.       Карен исторгла ещё один полный злобы крик.       С силой отбросив свою жертву, она отшатнулась к алтарю, в тень от статуи Спасительницы.       Край платья её тлел.       Она с торопливой злостью оторвала его, бросая на пол.       После — снова подняла на Ганса налитый тьмою взгляд.       Во взгляде этом не было более ни девчоночьего веселья, ни шутовского лукавства, ни ленивой игры сытого хищника.       Одна только чёрная ненависть.       — Моё платье! Моё чудесное платье! — завизжала она, указывая когтистой рукою на Ганса. — Ты испортил его! Ты… ты поплатишься за это!       Под головою недвижной девушки медленно расплывалось багровое пятно.       Травы догорели.       Мрамор же… гореть не мог.       Карен победно расхохоталась.       — И что же ты будешь делать теперь, смертный? Думаешь, твоя Спасительница поможет тебе?       Голос её стал рёвом бури.       — Она мертва давно! Её нет! А если б и была… разве не она сделала меня такою? Я — орудие её воли! Орудие вашей судьбы, вот и всё! Я от колыбели до гроба веду вас, и кто-то да будет спасён!       Клыки её удлинились ещё больше, став похожими на иглы белошвейки.       — Но не ты! Вперёд, страданья ждут тебя!       Она обратилась в ветер.       Ганс зажмурился, ожидая боли, но её не последовало.       Вместо этого… он услышал мягкий, но сильный голос.       — Этой ночью… ты убила пятерых, Карен. Отпусти его.       Такие интонации могли быть только у человека, который привык повелевать.       А ещё… голос этот вдруг показался Гансу смутно знакомым.       Он совершенно точно слышал его, причём сегодня!       Не веря своей догадке, Ганс обернулся и распахнул глаза.       Так и есть — за его спиною, окутанный столбом из лунного света, стоял белокурый господин с аукциона.