Небесный огонь

      Белокурый господин… был прахом тоже.       Был тьмою, был ледяным ветром и был старой могилою, над которой уже некому плакать.       Ганс устал бегать от смерти, что однажды придёт за каждым.       Ганс подумал: быть может, он сам уже давно мёртв, лежит на мостовой с разбитой конскими копытами головою, и всё, что виделось ему после — лишь мучения разума, что затухал, бился в агонии, вновь возвращаясь в первородную тьму.       Он закрыл глаза, и тьма пожрала его.       Не стало ни храма, ни скульптур, ни осквернённого святилища.       Не стало улиц.       Не стало даже города — он обратился малой огненной точкою.       Осталась только густая непроглядная тьма.       Потом же… запахло вдруг морем.       Вернулся ветер, ожёг до костей.       На голову Ганса пролился ледяной дождь.       Разве мёртвым… бывает холодно?       Ганс с изумлением распахнул глаза.       Он снова был где-то в скалах над заливом, так высоко, куда могли долететь лишь птицы, ветра… или те, кто умел становиться ими.       Белокурый господин был здесь тоже.       Он не пожрал души Ганса и не выпил его кровь.       Кажется, он вовсе забыл о его существовании.       Он сидел на чёрном выступе скалы, ссутулившись почти по-человечески, и на строгом лице его была огромная печаль.       Он смотрел на Ольборг.       Отсюда город уже не казался точкою, потерянной в утробной тьме.       Не был он и почти живой дымной громадою.       Сейчас Ганс видел ясно: ярко освещённые улицы, кварталы и мосты Ольборга переплетались, перетекали друг в друга, складывались в чёткий рисунок.        Очертаниями своими… город вдруг напомнил Гансу одну из старых могущественных рун, которые носили в чётках жрицы.       Ганс не помнил её имени.       Он знал только: каждая такая руна могла стать ключом к созиданию или же погибели в руках того, кто умел пользоваться ею.       Те, кто стоил Ольборг, наверняка умели.       — «Возведи здесь город — и все северные моря станут лишь камнями в твоей короне», — невесело рассмеялся белокурый господин. — «Ты не найдёшь лучшего места».       Наверное, он, подобно его сестре-во-грехе, умел читать мысли.       А может, они с Гансом просто подумали об одном и том же.       — Так сказала она, появившись пред ним в многоцветье лучей нордлиса. Вы ведь помните легенду о Спасительнице и первом из королей? — продолжал белокурый господин, оборотившись к нему. — Помните, Ганс?       Ганс помнил.       Сюжет этот был знаком ему по цветным печатным книжкам, которые, воротившись со службы, читал ему отец, и по фрескам в старом храме, куда он каждое утро выходного дня ходил вместе с матушкой.       Пока она ещё могла ходить.       Матушка!       Она там, одна с самого утра, и, если Ганс не вернётся к утру новому…       Мысль эта вновь придала Гансу сил.       — Пожалуйста, отпустите меня… домой, герр немёртвый, — тихо сказал он.       Он хотел, чтобы голос его был твёрд, но слова получились жалкими и глупыми.       Ветер разбил их о скалы.       — Зачем?       Белокурый господин спросил, совсем как Карен, но в словах его не было ни насмешливости, ни удивленья.       Только… горечь?       А ещё… белокурый господин по-прежнему не пытался напасть.       — Моя матушка тяжело больна, — продолжил Ганс, справляясь с собою.       Он поймал себя на мысли: он больше не плакал.       Наверное, за эти три года он плакал так много, что нынешним утром слёзы его и правда стали морской водою.        — Мне нужно много работать, чтобы вылечить её. Без меня… матушка умрёт. Я должен спасти её!       Белокурый господин улыбнулся, и в улыбке его Гансу снова привиделась печаль.       — Вам не победить смерть, Ганс. Чужую — так точно. Поверьте, до вас… пытались многие.       Голос его по-прежнему был тихим, хотя, вне всяких сомнений, мог своей силою сравняться с ветром.       Белокурый господин не пугал Ганса.       Не загонял в хитрые словесные ловушки, развлекаясь.       Скорее… просто сожалел.       И… по-прежнему не нападал.       — Спасительница учила, что человеку грешно склоняться перед тьмою, — тихо сказал Ганс, поднимая голову. — Разве могу я отступить, зная, что в моих руках — спасенье ближнего? Разве могу… закрыть для неё свет?       Белокурый господин вновь с печалью покачал головою.       — Разве вы не знаете, Ганс, что света в этом городе почти не осталось?       Голос его вдруг дрогнул.       Ударился о скалы и, оцарапав их, осыпался невидимой каменной крошкою.       Как будто… ему всё ещё могло быть больно, как живому.       — Однако вы… отчего-то напомнили мне иные времена.       Бледное лицо его исказилось, словно прошла по нему незримая изломанная трещина.       — Времена, когда моё сердце умело биться, надеяться и дерзать. Времена, когда Ольборг не был ещё собственной погибелью. Времена, когда почти каждую ночь над всем побережьем разливался небесный огонь, будто второе море, и в причудливых многоцветных волнах его мы, мальчишки, могли порою разглядеть очертания скачущего единорога.       Ганс читал об этих давно ушедших временах.       Читал он и о том, что семь веков назад ветра близ северного побережья резко переменились, принеся за собою туманы, теченья ушли вглубь, а потому нордлис стал появляться лишь на несколько коротких случайных ночей в году.       Только вот сейчас… всё это не имело никакого значения!       — Мне нужно к матушке, — твёрдо сказал Ганс. — Верните меня в Ольборг.       Ему показалось: белокурый господин сейчас разгневается на него за дерзость.       Однако тот вновь покачал головою, как будто говорил с упрямым ребёнком или умалишённым.       — Будь по-вашему, Ганс.       Ветер снова окутал его, и звёзды обрушились вбок, смешавшись со скалами.