Ход коньком

Голова кружилась, ватное тело рухнуло на кровать. Слезы усталости и боли текли ручьем. На улице уже давно было темно, а в маленькой квартирке ещё темнее. Се Лянь не спешил включать свет. Он сбросил верхнюю одежду на пол, хотя хотелось броситься с окна. Руки механически достали канцелярский нож, что неприметно лежал в стакане с карандашами. Он не занимался этим уже неделю. Се Лянь очертил первый порез. Руку защипало, кровавые бусинки выступили из краснеющей полосы. Такая жгучая боль в теле и такое облегчение в душе. Плевать ему было,что говорят окружающие. «Это не нормальный способ справляться с проблемами!»– вспомнил слова Му Цина Се Лянь. Тогда он лишь кивнул, но мысль все равно звучала в его сердце. Почему это нельзя? Кто сказал? Если ему становится лучше, и он не стремится убить себя, то что в этом плохого? Честно говоря, Се Лянь и сам не понимал, что происходит. Он чувствовал себя зависимым от этой боли, словно это были не раны, а какие-то наркотики. Ему было даже приятно смотреть на свое творение после всего – когда рука истерзана и нет живого места. После второго пореза боль усилилась, но ощущалась настолько расслабляющей и долгожданной. В голове промелькнули моменты последних дней. Компульсивное переедание, гора таблеток, которые не сработали, а только сделали хуже, все падения на тренировке и ощущение тяжести в теле. Вспомнились и слова Цзюнь У о его мерзости и слабости, слова Сюань Цзи о том, какой он жалкий и бездарный. Разочарование в глазах отца. Одиночество. Похороны родителей. Все смешалось в один большой ураган, сметающий все последние крупицы спокойствия Се Ляня. Слезы перешли в рыдания. Се Лянь издал громкий, непонятный всхлип и, сидя на полу у кровати, обхватил рукой ноги, прижатые к груди, и сделал ещё пару порезов. Хотелось себя пожалеть, хотелось, чтобы кто-то был рядом. Хотелось кричать, хотелось, чтобы успокоили. Но заслуживал ли он этого? Слезы уже смочили покрывало на кровати и капали на свежие раны. Вдруг из всей вереницы последних событий в голове промелькнуло что-то теплое и горькое одновременно. Се Лянь вспомнил выходные. Праздник с Сань Ланом...Тогда ему было на душе легко, он забыл обо всем на свете, хоть после и пожалел. Хуа Чэн ощущался таким родным, словно они были знакомы всю жизнь. Внезапно размышления и рыдания прервал стук в дверь. Се Лянь вздрогнул, точно преступник, которого застигли. Кто мог прийти к нему? Ши Цинсюань вряд-ли, она сейчас, должно быть, с Хэ Сюанем. А Му Цин всегда предупреждает заранее, прежде чем прийти. Хотя, в целом, не важно, кто это. Се Лянь в любом случае собирался сделать вид, что его нет дома. Стук повторился ещё настойчивее, и парень затих, держа одной рукой лезвие, а другой зажимая себе рот. Как вдруг из-за двери послышался голос: – Се Лянь. Я знаю, что ты там. Открой. – тихий, но твердый голос... Хуа Чэна. В нем нет паники, нет упрека. Только просьба. Страх окутал тело фигуриста. Он судорожно закатал рукав, наспех вытер слезы с лица рукой и на дрожащих ногах поплелся к двери. Он открыл и сразу опустил голову, словно провинившийся ребенок, прикрыв заплаканные глаза волосами. Но Хуа Чэн заметил. Он видел все: бледное лицо и красные глаза, дрожь в теле и рукав белой кофты в пятнах крови. Мужчина смотрел на него с нечитаемым взглядом и мягко, но уверенно повел вглубь квартиры, усаживая на кровать. – Где аптечка? – лишь спросил он спокойно. – В... в ванной, – отвечает Се Лянь тихо, чуть дрожащим голосом. Спустя минуту Хуа Чэн вернулся уже с бинтами в руках и перекисью. Он встал перед Се Лянем на одно колено на мягком ковре. Он не говорил ни слова, его движения были медленными и чёткими, будто он боялся спугнуть тишину, что повисла между ними. Осторожно, почти с благоговением, он взял его за локоть и начал закатывать рукав. Се Лянь инстинктивно дёрнулся, пытаясь вырвать руку. – Не надо... Пожалуйста, не смотри... Мне не нужно... – Его голос сорвался на шёпот, полный стыда. Но Хуа Чэн не отпустил. Его пальцы, тёплые и твёрдые, мягко, но неотвратимо удерживали его запястье. Это не было силой, это было обещанием: «Я никуда не уйду. И ты мне не отвратителен». Когда рукав открыл бледную кожу, испещрённую свежими алыми полосами и старыми белыми шрамами, Хуа Чэн на секунду замер. В его глазах что-то дрогнуло – не отвращение, не ужас, а бездонная, оглушающая боль. Боль, которую он чувствовал так остро, будто эти порезы были на его собственной коже, на его сердце. Он лишь глубже вдохнул, и его веки на мгновение сомкнулись, словно он впитывал в себя часть этой боли, чтобы забрать её у Се Ляня. Он смочил ватный диск перекисью. Холодок коснулся раны, зашипев и заставив фигуриста вздрогнуть. – Прости, – тихо выдохнул Хуа Чэн, прерывая молчание. Его голос был низким и бархатистым, убаюкивающим. Он обрабатывал каждую рану с невероятной, хирургической тщательностью. Его пальцы, такие сильные и уверенные на хоккейной клюшке, сейчас были нежными, как у реставратора, спасающего хрупкий шедевр. Он не просто дезинфицировал – он будто зашивал самой тканью тишины ту душевную рану, что разверзлась и исторгла наружу эту физическую боль. Се Лянь сидел, не в силах пошевелиться, наблюдая, как склонённая над его рукой голова Хуа Чэна отсекает его от всего мира. Слёзы, которые он пытался сдержать, снова потекли по его щекам, но теперь – тихие, без рыданий. Это были слёзы не боли, а невыносимого облегчения. Кто-то видит. Кто-то знает. И этот кто-то... не ушёл. – Зачем... – прошептал Се Лянь, голос срываясь. – Зачем ты приехал? Хуа Чэн не поднял глаз, продолжая своё дело. –Мне позвонил Хэ Сюань, – так же тихо ответил он, наматывая первый виток бинта. – Цинсюань не могла до тебя дозвониться. Она почувствовала, что что-то не так. Попросила его проверить. А он... позвал меня. Эти простые слова прозвучали для Се Ляня откровением. Он не был один в своей тьме. Его боль, как эхо, отозвалась в сердцах других людей, и они, не сговариваясь, протянули руки, чтобы его поймать. И самая крепкая из этих рук была рука человека, что сейчас стоял перед ним на коленях. Когда последняя повязка была закреплена, Хуа Чэн не отпустил его руку сразу. Он накрыл её своей ладонью, словно запечатывая не только раны, но и своё обещание. Только тогда он поднял на него глаза. И в этих тёмных, бесконечно глубоких глазах Се Лянь не увидел ни капли осуждения. Лишь понимание, тихую ярость за его боль и безоговорочную поддержку. – Ты заслуживаешь добра, – тихо, но с несгибаемой уверенностью сказал Хуа Чэн, глядя ему прямо в глаза. – Ты заслуживаешь гораздо большего, чем эта боль. Тем более от самого себя. И вот тогда в Се Ляне что-то окончательно надломилось. Не стена, а плотина. Он не стал рассказывать всё – не хватило бы слов. Но обрывки, самые горькие, сами вырвались наружу. –Он... он говорил, что я... что из-за меня... – Он замолк, сглотнув ком в горле, не в силах выговорить самое страшное. – А сегодня... её слова... и эта тяжесть... я просто... я не знаю, как иначе... Хуа Чэн слушал, не перебивая. Он просто слушал, впитывая в себя каждый сломанный звук, каждую невысказанную муку. И его молчание было красноречивее любых слов. Когда бессвязный рассказ Се Ляня иссяк, оборвавшись на полуслове, в комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Он сидел, сгорбившись, не в силах поднять взгляд, и снова чувствовал, как волна стыда накатывает изнутри. Он был обнажённым, беспомощным, и это ощущение было почти невыносимым. Вдруг он почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своим волосам. Хуа Чэн, не говоря ни слова, медленно и осторожно начал распускать его тугой пучок. Резинка, впивавшаяся в кожу головы с самой утренней тренировки, сдалась под натиском его пальцев. Се Лянь замер, затаив дыхание. Это была такая простая, такая интимная вещь. Никто не делал этого с ним с тех пор, как он был ребёнком, и мать укладывала его спать. Руки Хуа Чэна были невероятно нежными. Они не тянули и не дёргали, а терпеливо разбирали спутавшиеся пряди, разглаживали их. И с каждым его движением словно кто-то ослаблял невидимые тиски, сжимавшие виски Се Ляня. Напряжение медленно, но верно начало покидать его плечи, сменяясь ошеломляющей, почти болезненной нежностью. – Всё, – тихо произнёс Хуа Чэн, откинув последнюю прядь шелковистых каштановых волос на его плечо. – Спасибо... – Се Лянь опустил глаза и сжал губы в тонкую нить. То ли от смятения, то ли от волнения. В этот момент в голове Се Ляня прозвучал вопрос: а что дальше? Что вообще делают в таких ситуациях? С ним подобное впервые! И тут же, как эхо, в полной тишине комнаты, живот Се Ляня предательски и громко урчал. Вот и ответ. Звук был таким нелепым и оглушительным после всей исповедальной тишины, что Се Лянь непроизвольно сжался. Хуа Чэн не рассмеялся. Он лишь мягко хмыкнул, и в его голосе не было ни капли насмешки. – Тебе нужно поесть, – сказал он и поднялся. – Позволь, я принесу что-нибудь. Се Лянь смотрел на пол перед собой, на место, где только что сидел Хуа Чэн. От кухни доносились тихие, аккуратные звуки: скрип дверцы, лёгкий стук посуды. Он вернулся с небольшой тарелкой. На ней лежали фрукты с медом и йогурт. Ничего лишнего. Просто, безопасно, даже по-домашнему. – Поешь, – Хуа Чэн протянул ему тарелку и снова уселся рядом на кровать. Се Лянь взял её дрожащими руками. Он ел медленно, почти механически, под пристальным, но ненавязчивым взглядом Хуа Чэна. Еда была безвкусной, как и всё в его жизни в последнее время, но она была тёплой и утоляла ту физическую пустоту, что разрывала его изнутри. Когда тарелка опустела, он отставил её в сторону и бессильно откинулся на подушки. Эмоциональное и физическое истощение наконец настигло его, и веки стали невыносимо тяжёлыми. В этот момент Хуа Чэн встал, чтобы отнести посуду в раковину. Как вдруг в голове у Се Ляня словно прозвучала тревога. Его рука, сама по себе, бессознательно потянулась и ухватилась за мягкую ткань водолазки Хуа Чэна. – Не уходи... – это был уже не голос, а всего лишь выдох, полный мольбы и усталости. Хуа Чэн замер, глядя на тонкие пальцы, вцепившиеся в него. Медленно, давая тому время отпрянуть, он приподнял край одеяла и прилёг рядом, на самой кромке кровати, сохраняя дистанцию. Он лишь хотел быть ближе, чтобы тот чувствовал его присутствие, его защиту. Но усталость была заразной. Тёплое молчание, тяжёлое одеяло и ровное, успокаивающее дыхание рядом сделали своё дело. Сначала дыхание Се Ляня стало глубоким и ровным. А через несколько минут к нему присоединилось и дыхание Хуа Чэна. Они уснули так в полумраке комнаты: один – разбитый, но нашедший пристанище, другой – ставший этим пристанищем. Меньше метра расстояния между ними ощущалось как самый прочный мост в мире, перекинутый через всю ту боль, что скопилась у каждого внутри. Впервые за долгие-долгие месяцы Се Лянь, погружаясь в сон, не боялся того, что придёт завтра. Потому что в его личной тьме наконец-то зажёгся маленький, но неуклонный огонёк.

***

Се Лянь неохотно разлепил глаза. Солнце ярко светило прямо ему в лицо, пробиваясь через стекла. Парень перевернулся и лег на спину. Он вздрогнул. Рядом, прижимаясь к нему, лежал мужчина в черной водолазке, с рваной короткой стрижкой, чьи волосы растрепались во сне. Его лицо было безмятежным, он спал. Паника, острая и липкая, сжала горло. Он видел. Видел всё. Се Лянь почувствовал, как горит лицо от стыда. В голове замелькали события прошлого вечера: темная квартира, порезы, стук в дверь... и он. Хуа Чэн. Забота к нему. Свой стыд и свои слезы. Тревога нарастала: «Что делать? Может сбежать? Хотя, стоп, это же его квартира... Тогда, может, сделать вид, что ничего не было? Хотя это тоже странно.» Се Лянь бросил ещё один взгляд на расслабленного мужчину и все его волнение вмиг улетучилось. Почему-то, когда Сань Лан рядом, на душе становилось спокойно. Тот приехал, переживал, обработал раны. Он не осудит. Се Лянь испустил глубокий вздох...облегчения, наверное. Как вдруг рука хоккеиста обняла его и притянула ближе с такой силой, что выбраться не представлялось возможным. Приятное тепло чужого тела, что обычно было холодным, становилось таким родным, но таким волнительным. Фигурист вздохнул,бросил взгляд на часы: 9:28. Блять. Тренировка начиналась в восемь. Что ж, ну, кажется, он придет ко второй. Первой у них была хореография, затем лёд. Наверняка тренер Мэй будет не очень рад, но смысла спешить Се Лянь сейчас не видел, да и не хотел. Рядом послышалось лёгкое движение. Се Лянь прикрыл глаза, притворяясь спящим. Он чувствовал, как Хуа Чэн замер, осознав их положение. Однако его рука не дёрнулась прочь, не сжалась в кулак. Она просто... осталась лежать. А потом большой палец начал медленно, почти неуловимо водить по его выступающим ребрам сквозь тонкую ткань одежды. Это был не сексуальный жест, нет. Это было что-то другое. Успокоение, принятие. Се Лянь не выдержал и приоткрыл глаза. Он встретился взглядом с Хуа Чэном. Тот уже смотрел на него. В его тёмных глазах не было ни насмешки, ни брезгливости, ни даже жалости. Там была усталость и глубокая, бездонная нежность. – Доброе утро, – тихо сказал Хуа Чэн. Его голос был низким, хриплым от сна. – Доброе... – голос Се Ляня сорвался на шепот. Хуа Чэн потянулся к своему телефону на тумбочке. Яркий свет экрана осветил его лицо. – Во сколько тебе на тренировку? – спросил он, возвращаясь в прежнюю позу, как будто так и надо, чтобы они лежали рядом в обнимку. Се Лянь сглотнул: –Ну, одну мы уже проспали... – Почему-то к лицу Се Ляня прилила кровь, однако он невозмутимо продолжил: – Другая в одиннадцать. С Юйши Лаоши. – Значит, время ещё есть, – заключил Хуа Чэн, и его рука снова чуть погладила бок Се Ляня, на этот раз увереннее. Они лежали молча несколько минут, слушая, как за окном просыпается город. Для Се Ляня это было странно. Он не чувствовал необходимости заполнять тишину словами. Его стыд и паника постепенно отступали, сменяясь ошеломляющим чувством безопасности. – Спасибо, что остался, – наконец прошептал он, глядя в потолок. Хуа Чэн улыбнулся и посмотрел на него, подперев голову рукой: –Извини, что так внезапно приехал. Я сначала просто хотел проведать тебя, ведь волновался. Но усталость и сонливость оказались заразительными. Эти простые слова тронули душу Се Ляня. Сердце болезненно сжалось. – Прости за вчерашнее... за это... – он нехотя кивнул в сторону своей забинтованной руки. – Не извиняйся, – мягко, но убедительно остановил его Хуа Чэн. –Ты справлялся как мог. А теперь... теперь ты не один. Запомни это. Се Лянь не нашелся с ответом. Не знал, как себя чувствовать, что думать и как это воспринимать. Он пронзительно посмотрел на Хуа Чэна, который в свою очередь так же серьезно смотрел на него самого, словно давал клятву. Но время бежит, и первым нарушил идиллию Хуа Чэн. Он с неохотой убрал руку с талии фигуриста и поднялся с кровати, потянувшись, его спина издала тихий хруст. – Что ж, ваше высочество, значит, у тебя есть час, чтобы привести себя в божеский вид, – он улыбнулся, видя, как Се Лянь насупился. – Шучу. Но завтрак нам не помешает. Разреши покомандовать на твоей кухне? Я не устрою пожар, честно. Се Лянь, всё ещё чувствуя себя уязвимым, лишь кивнул. Он наблюдал, как Хуа Чэн движется по его крошечной студии — большой, уверенный, он казался здесь инородным телом, но в то же время наполнял пространство тёплой, живой энергией. Он без спроса нашёл сковороду, миски и вилку, словно чувствовал эту квартиру своей. – У тебя тут, прямо скажем, не густо, – прокомментировал он, изучая содержимое холодильника. – Денег немного, да и ем я мало... – смущённо улыбнулся Се Лянь. – Я тогда схожу пока в душ первым? Хуа Чэн кивнул и продолжил готовку. Вскоре по квартире поплыл соблазнительный запах жареного лука и яиц. Се Лянь, тем временем, помылся. Тёплая вода смывала с него остатки вчерашнего кошмара, но не могла смыть странное, новое чувство — будто кто-то перезапустил его жизнь, и теперь всё пошло по другому сценарию. Он вышел, уже одетый в простые спортивные штаны и футболку, и застал Хуа Чэна, который с торжествующим видом ставил на барную стойку два аккуратных, пышных омлета с зеленью и помидорами. – Ну? – Хуа Чэн смотрел на него, лукаво улыбаясь и ожидая оценки. – Готов провести дегустацию? Они сели за стойку. Се Лянь отломил кусочек вилкой. Омлет был идеальным — воздушным, нежным и совсем не жирным. – Сань Лан, да ты просто шеф-повар! Очень вкусно! – сказал он, и это было даже преуменьшением. Для него, годами сидевшего на пресной куриной грудке и брокколи и своих неумелых блюдах, это было пиршеством. – Я рад, что сумел угодить гэгэ, – с нежной улыбкой сказал Хуа Чэн и принялся за свой завтрак. Несколько минут они ели в молчании, но оно было лёгким, можно сказать, дружеским. – Я не знаю, как теперь смотреть тебе в глаза, – внезапно, сам от себя не ожидая, выдохнул Се Лянь, отодвигая пустую тарелку. Хуа Чэн отложил вилку и серьезно, но мягко ответил: –Смотри так же, как и всегда. Как в субботу, когда мы ели лунные пироги, как в пятницу в кафе. Ничего не изменилось. – Всё изменилось! – голос Се Ляня дрогнул. – Ты видел... ты видел уродство, что есть во мне... – Я видел твою боль, гэгэ, – поправил его Хуа Чэн, и его взгляд стал твёрдым. – И я всё ещё здесь. И я не собираюсь уходить. Так что давай договоримся: ты не будешь прятать глаза, а я не буду делать вид, что ничего не было. Мы просто... будем двигаться дальше. Хорошо? Се Лянь не нашёл, что ответить. Он просто кивнул, чувствуя, как в груди что-то тает, сменяя стыд на тихую, почти невыносимую благодарность. Когда Хуа Чэн пошел в душ, он встал, забирая посуду и относя ее в раковину. Парень стал мыть тарелки, размышляя обо всем произошедшем. Почему-то, несмотря на все сложные моменты, сердце грело невероятно теплое чувство. Хотелось, чтобы это утро не заканчивалось, или чтобы каждое утро было таким. Закончив с уборкой, Се Лянь стал собирать сумку на тренировку. Как вдруг в голове особенно громко прозвучал голос: «Наверное, именно так проходит время у влюбленных пар». Фигурист почувствовал, как щеки и уши заалели. Из мыслей его выдернул звук открывающейся двери ванной. Хуа Чэн, помывшись, вышел в одном полотенце на бедрах. Се Лянь застыл с чашкой чая в руках. Его взгляд прилип к каплям воды, скатывающимся по рельефному прессу. Это было тело воина — каждое движение мышц под кожей дышало грубой силой. Широкие плечи, мощные руки с проступающими венами, тонкая талия и те самые косые мышцы, которые так отчётливо прорисовывались при каждом вдохе. Шрамы... Белые линии на плече, свежий синяк на ребре — они делали эту картину откровенно сексуальной. И вдруг внизу живота что-то сжалось, а затем наполнилось кровью, упруго набухнув в тесных спортивных штанах. Се Лянь аж подпрыгнул от неожиданности. Эрекция? Сейчас? От одного вида другого мужчины? «Что за... я же только из душа...» – промелькнула в голове бессвязная мысль. Он всегда считал себя асексуальным. Но этот... Этот вид мокрого торса Сань Лана вызывал какую-то животную реакцию. Такую, какую никогда не вызывала ни одна девушка, ни один парень. «Каким он должен быть на ощупь...» – пронеслось в голове, и его собственная плоть отозвалась пульсирующей волной жара. «Твердым. Горячим. Как будет ощущаться его вес на мне?...» Он представил, как эти сильные руки, которые вчера так бережно бинтовали его раны, сейчас грубо прижимают его к стене... Как Сань Лан прикусывает его шею, заставляя подчиниться... «Черт, прекрати!» – мысленно крикнул он себе, чувствуя, как напряжение в штанах становится невыносимым. Он скрестил ноги, пытаясь скрыть предательскую выпуклость. Хуа Чэн, тем временем, прошел через комнату к своей одежде. Мышцы спины играли под кожей с каждым шагом. Се Лянь смотрел, завороженный, на то, как полотенце обтягивает его бедра. Его собственное тело отозвалось таким резким пульсирующим желанием, что он чуть не застонал вслух. Он никогда не думал о таком. А сейчас его воображение услужливо рисовало картины: как Сань Лан грубо разворачивает его, заламывает руки за спину... Как тот низкий голос шепчет ему на ухо не слова утешения, а приказывает... Нет! Он не может позволить себе думать об этом. Это оскверняло ту чистую заботу, которую проявил Сань Лан. Но его тело, предательское и неконтролируемое, горело, и самые пошлые образы лезли в голову, заставляя гореть лицо и сжиматься от стыда внутри. – Замерзаешь? – раздался спокойный голос Хуа Чэна. Он уже натягивал штаны, повернувшись к нему. Его взгляд был чистым, без намека на двусмысленность. – Дрожишь весь. Се Лянь сглотнул, чувствуя, как предательская выпуклость в его штанах становится все заметнее. «Если бы ты только знал...» – пронеслось в голове. «Если бы ты только знал, какие грязные мысли у меня в голове...» – Да... Чуть-чуть... и просто отвлекся... – выдавил он. Хуа Чэн фыркнул, натягивая черное худи. – От чего это? От моего чарующего вида? – он сказал это шутливо, совершенно не подозревая, насколько близок к истине. Се Лянь закусил губу, чувствуя, как напряженная плоть ноет от каждого движения. «Да, черт возьми, именно от твоего вида» – пронеслось в голове. – Может, еще чаю? – предложил Хуа Чэн, подходя ближе. Он пах свежестью и чем-то глубоко мужским. Се Лянь отшатнулся, как от ожога. Близость Сань Лана была невыносимой. «Если он подойдет ближе, он почувствует... он поймет...» – Нет! – вырвалось у него резче, чем он планировал. Он видел, как в глазах Хуа Чэна мелькнуло легкое удивление, и сразу исправился: – Я... я уже напился. Он стоял, сжимая бедра, пытаясь подавить стыдное напряжение. Его мысли снова понеслись в опасном направлении: «Сань Лан такой мощный...» Откровенно говоря, Се Лянь не был женственным и щуплым. Мышцы у него имелись в достатке. Однако тела хоккеистов и фигуристов абсолютно разные. Хуа Чэн – с широкой спиной, прессом с кубиками, мощными руками, и Се Лянь – с сильными ногами, тонкой талией, выпирающими ребрами и ключицами. Мозг непроизвольно нарисовал картину, как он сидит на Хуа Чэне, как тот сжимает тонкую талию Се Ляня. Эта мысль была настолько пошлой и неприличной, что он почувствовал новый прилив жара. Он украдкой смотрел на сильные пальцы, застегивающие ремень, на движение кадыка, когда тот пил воду — и с ужасом чувствовал, как его собственная плоть откликается диким, неконтролируемым желанием. Когда Хуа Чэн повернулся к нему, уже полностью одетый, Се Лянь поймал себя на мысли, как ему жаль, что тот скрыл свое тело под одеждой. Эта мысль шокировала его еще сильнее. – Мне тоже на базу к одиннадцати, – сказал Хуа Чэн, беря свою спортивную сумку в руки. – Подвезу. Поехали? Се Лянь лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он боялся, что если пошевелится, все станет очевидно. Эта внезапная, грубая вспышка плоти пугала его. Различные образы путались в его голове и туманили взгляд. Но осознание окатило его ушатом холодной воды. Это же Сань Лан! Он так добр к нему, так хорош. Наверняка у него уже есть любимый человек. А Се Лянь сейчас просто ужасен. Вина и отвращение к себе проскользнули в каждую клеточку тела. Он прикрыл глаза на секунду и, взяв свои вещи, пошел к выходу.

***

В машине пахло кофе и одеколоном Хуа Чэна. Се Лянь, глядя в окно на мелькающие улицы, набрался смелости. – Ты ведь не рассказал им... Хэ Сюаню и другим... что именно случилось? Хуа Чэн покачал головой, не отрывая глаз от дороги. – Я сказал, что тебе плохо, но уже полегчало. Всё. Твоя боль — это не сплетня для развлечения. Се Лянь закрыл глаза. Ещё один камень с души упал. Однако вина за свои мысли пару минут назад лишь возросла. Хуа Чэн так добр к нему! Сань Лан действительно хороший друг, а Се Лянь... – Спасибо, – все, что смог выдавить фигурист. – Хватит уже благодарностей, – Хуа Чэн на секунду повернулся к нему, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок. Они подъехали ко дворцу. У входа как раз появилась знакомая группа: Му Цин и ещё пара фигуристов, вышедшие подышать или даже покурить, и Ши Цинсюань, как обычно пошедшая за компанию. Их взгляды упали на ярко-красную машину, из которой выходили двое. Ши Цинсюань замерла, а потом её лицо расплылось в восторженной и луковой улыбке. Му Цин же смотрел на них с явным неодобрением, его губы были сжаты в тонкую нить. Се Лянь почувствовал, как по щекам разливается румянец. Он повернулся к Хуа Чэну, который обошел машину и стоял теперь рядом. – Спасибо, что подвез, до встречи, – сказал Се Лянь, и его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал. И тогда, не дав себе времени передумать, он сделал шаг вперёд и легко обнял Хуа Чэна за талию, быстро прижавшись щекой к его плечу. Это длилось всего секунду, но для него это была вечность. – Держись, гэгэ, – тихо сказал Хуа Чэн ему на ухо, и его губы, как показалось Се Ляню, едва не каснулись виска фигуриста. – Увидимся позже. Когда Се Лянь отступил, ему показалось, что земля уходит из-под ног. Но это было приятное головокружение. Едва дверь за ними закрылась, как Ши Цинсюань набросилась на него, но не с визгом, а с тихим, сдавленным восторгом. – Се-сюн! А вы что, теперь вместе ездите? – она хихикнула и схватила его за руки, но тут же осторожно отпустила, увидев бинты, показавшиеся под длинными рукавами кофты. Её взгляд стал серьёзным. Му Цин, проходя мимо, бросил ледяным тоном: –Надеюсь, ты понимаешь, с кем связываешься. Его репутация... известна. – Он не стал развивать тему, резко развернувшись и направившись к раздевалке. Видимо, он уже понял, с кем Се Лянь провел праздник середины осени. В раздевалке на него смотрели, шептались. Но сегодня это не вызывало в нём привычного желания сжаться в комок. Он поймал своё отражение в зеркале — уставшее лицо, тёмные круги под глазами, но в этих глазах... был мир. Не счастье, нет. Ещё слишком рано. Но больше не было той отчаянной войны с самим собой. Пока он завязывал шнурки коньков, телефон в кармане штанов мягко вибрировал. Он достал его. Сань Лан Твоё объятие... оно сбило меня с ног больше, чем любой силовой приём на льду. Удачи. И не слушай завистников. Верь глазам, а не чужим голосам. Се Лянь не смог сдержать улыбки. Маленькой, робкой, но самой настоящей. Он вышел на лёд. Холодный воздух арены обжёг лёгкие, но не сердце. Он сделал первый толчок, почувствовав знакомую мощь в ногах. Юйши Лаоши, стоя у бортика, кивнула ему с ободряющей улыбкой. И впервые за долгие месяцы лёд под его коньками не казался полем битвы. Он был просто льдом. Местом, где он когда-то умел летать. И, возможно, снова научится.