Ход коньком

Трепет. Именно это испытывал Се Лянь, поправляя одежду в сотый раз и распыляя духи, которые недавно, непонятно зачем, приобрел. Время близилось к восьми. Город уже давно погрузился во тьму. В окнах многоэтажных домов точечно горел свет. Пекин сиял огнями, а шум нескончаемых машин был отчётливо слышен из приоткрытой форточки. В маленькой квартирке-студии царил творческий беспорядок из одежды, освещенный теплым светом лампы. Се Лянь очень давно не был в картинных галереях, и от этого этот вечер казался ещё более волнительным. Но волнение это было приятным. В груди — теплое чувство, которое можно сравнить с ярким весенним солнцем, с ласковыми котами. Эти эмоции воодушевляли Се Ляня настолько, что, казалось, озарили и всю его маленькую унылую квартирку, сделав её более уютной. Парень сделал глубокий вдох и перед выходом решил в последний раз посмотреть в зеркало. Серо-коричневые брюки на ремне,белая, теплого оттенка рубашка, из-под которой виднеется черная водолазка, и замшевая новая коричневая куртка. Достаточно неплохо, по мнению Се Ляня. Он выдохнул и, наконец, вышел. Холодный осенний ветер обжёг лицо. Фонарь у подъезда горел тускло, однако Се Лянь сумел узнать красную машину и её владельца за рулём. Уголки губ неконтролируемо поползли вверх. И так, тепло улыбаясь, парень сел в автомобиль. – Гэгэ, чудесно выглядишь, только одет ты всё так же легко, как и с утра, – с нежностью, но в то же время с укором произнес Хуа Чэн. Се Лянь готов был поспорить, что тот тоже не заметил, как стал улыбаться. – Извини, – Се Лянь смущённо улыбнулся поджав губы– У меня пока нет более тёплой одежды, да и мы же гулять не собирались...? – Ладно, хорошо. Кажется, стоит купить что-то потеплее для гэгэ, – с лёгкой хитрой улыбкой сказал Хуа Чэн, выезжая с парковки и включая на фон какую-то английскую песню. – А где же шарф? – Не совсем понятно, имел он в виду конкретно свой шарф, что одалживал фигуристу с утра, или шарф в целом. – Ой, точно. Прости, Сань Лан, – фигурист, чуть помедлив, достал из своей сумки бордовый шарф хоккеиста и положил на задние сиденья, чтобы не мешать Хуа Чэну за рулём. – Ещё раз спасибо. Хуа Чэн кивнул и продолжил лавировать среди машин. Дороги были мокрыми из-за моросившего часом назад дождя, отчего асфальт ярко подсвечивался фарами машин. Многоэтажные дома, стеклянные бизнес-центры и множество различных магазинов мелькали на скорости разноцветными огнями. На фоне играла всё та же приятная английская музыка. Се Лянь хорошо знал этот язык благодаря многочисленным учителям и репетиторам, которых нанимали для него родители, и уловил мотив о любви. В душе словно что-то запело тоже. Се Лянь украдкой посмотрел на профиль Хуа Чэна, освещенный неоновыми отблесками уличных огней. Он выглядел сосредоточенным, но расслабленным, пальцы лениво лежали на руле. Фигурист поймал себя на мысли, что ему просто хорошо. Без мыслей о завтрашней тренировке, о весе, о прошлом. Просто сидеть здесь и сейчас. Дорога заняла около часа. Они ехали по вечерним улицам, сворачивая с широких проспектов в тихие переулки недалеко от набережной. Наконец, Хуа Чэн припарковался у красивого, но не слишком примечательного здания из серого кирпича. Вывеска «Белая студия» была маленькой, скромно подсвеченной. – Приехали, – сказал Хуа Чэн, заглушая двигатель. Тишина машины вдруг стала громкой. Он повернулся к Се Ляню. – Не жди чего-то пафосного. Это… очень личное место. – Мне это даже больше нравится, – искренне ответил Се Лянь. Пафос и гламур всегда вызывали в нём лёгкую отстранённость. Хуа Чэн кивнул, и они вышли. Воздух здесь пах старым камнем, влажной листвой и тишиной. Он достал ключ и открыл тяжёлую деревянную дверь, пропуская Се Ляня вперёд. Внутри было не темно. В холле было приятно, неярко сияли несколько ламп из десятка. Однако людей не наблюдалось. – Мы первые? – спросил Се Лянь, окинув взглядом пустое и просторное помещение. – Да. Это... приватный показ. Только для нас, – ответил Хуа Чэн, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая напряжённость. – Автор... он мой старый друг. Очень ценит уединение. Но сейчас он занят. Дела. Так что сегодня мы будем одни. Они сняли верхнюю одежду и наконец вошли в выставочный зал. Пространство освещали неяркие точечные светильники, направленные не вверх, а на стены и объекты. Воздух был прохладным, пахло свежей краской, деревом и чем-то ещё — воском, может быть. Зал был не огромным, но и не тесным. Пол — отполированный бетон. Стены — выбеленные. И на этом аскетичном фоне жила Вселенная. Первое, что бросилось в глаза — лёд. Вернее, его образы. На стене во всю ширину висел огромный холст.Это была не фотография, а живопись в холодных, но невероятно живых тонах. Полуночное небо над замёрзшим озером, пронизанное всполохами северного сияния. Мазки были то резкими и рваными, как трещины на льду, то плавными и сияющими, как само сияние. В центре, едва заметная, почти призрачная фигура — силуэт конькобежца, замершего в движении, будто на грани взлёта или падения. Се Лянь замер,заворожённый. Он чувствовал этот холод сквозь краску. Чувствовал тишину. – Это… – он не нашёл слов. –Это «Полночь на Байкале», – тихо сказал Хуа Чэн, стоя чуть позади. – Автор… мой старый друг. Он много ездил по северным землям. Говорит, это момент перед рассветом, когда лёд поёт. Они двинулись дальше. Картины сменяли друг друга. Се Лянь краем глаза заметил, что под каждой картиной есть табличка с названием. Он с трудом отвёл взгляд от прекрасных творений к их подписям. Видно было, что они написаны от руки, видимо, выставка ещё не совсем готова. Се Лянь попытался вчитаться, однако этот почерк... Даже дети малые пишут аккуратнее! Хотелось то ли заплакать, то ли рассмеяться. Больше похоже не на иероглифы, а на какие-то символы для призыва демонов. Се Лянь бросил взгляд на Хуа Чэна, однако тот лишь пожал плечами и улыбнулся, как бы говоря «вопросы не ко мне». Фигуристу ничего не оставалось, как приложить все усилия, чтобы прочитать, и, к счастью, каракули обрели смысл. Вот «Таяние» — капельки воды, падающие с сосульки, написанные с такой микроскопической точностью, что каждая бликовала под воображаемым солнцем. Вот «Первая проталина» — узкая полоска тёмной, почти чёрной воды на фоне грязноватого, но уже мягкого снега, и в ней — отражение голой ветки с единственной набухшей почкой. Жизнь, пробивающаяся сквозь холод. Но не всё было так буквально. В центре зала стояли скульптуры. Их было несколько, в человеческий рост. Лица их были скрыты, задрапированные грубоватой, но тонкой льняной тканью. По телам было понятно, что все статуи мужские. Угадывались самые разные образы: принц в роскошных традиционных одеяниях, в руке которого меч; фигурист, стоящий в красивой позе, держа букет; маленький ребенок на коньках поодаль, и многие другие. Выполнено всё было очень искусно и детально, а в позах явственно чувствовалось напряжение мышц, порыв, жизнь. Одна фигура была в динамичном развороте, будто готовясь к прыжку. Другая — склонилась, словно подбирая что-то с земли, в позе предельной концентрации и нежности. На маленькой табличке у подножия каждой было выгравировано одно слово: «Память». – Почему лица закрыты? – спросил Се Лянь, не в силах отвести взгляд от скульптуры в прыжке. Что-то в её линиях было до боли знакомым. – Условие автора, – голос Хуа Чэна прозвучал чуть глуше, отстранённее. Он подошёл ближе, но не к скульптурам, а к следующей стене. – Он считает, что лица принадлежат тем, кто их видит. Или тем, кого они хотят в них увидеть. Снимать ткань нельзя. Это разрушит замысел. Се Лянь кивнул, принимая правила этой странной игры. Его привлекла и другая часть экспозиции — абстракции. Огромные полотна, где сталкивались и переплетались цвета и фактуры. Одна картина называлась «Шрам». На тёмно-синем, почти чёрном фоне шла длинная, неровная линия, составленная из густых мазков киновари и охры. Она не выглядела уродливой. Она выглядела… заживающей. По краям её словно струилось золотое свечение, а в самой глубине трещины мерцали крошечные точки, как звёзды в разрыве тучи. Се Лянь неосознанно коснулся своего запястья под рукавом. Шрамы, которые становятся частью красоты, — вспомнил он слова Хуа Чэна. – Этот твой друг… – начал он, оборачиваясь. Хуа Чэн стоял у окна в дальнем конце зала, глядя не на картины, а на него. Свет падал на его профиль, подчёркивая резкую линию скулы, тёмные ресницы. В его позе была какая-то натянутость, ожидание. – Что с ним? – спросил Хуа Чэн, не двигаясь с места. – Он… гениален. И очень одинок, – сказал Се Лянь то, что почувствовал кожей. Во всём этом великолепии сквозила титаническая, одинокая работа души. Каждая картина, каждый мазок кричали о попытке что-то выразить, что-то запечатлеть, что невозможно передать словами. Хуа Чэн медленно выдохнул. Кажется, с облегчением. –Одинок, – повторил он тихо. – Да. Долгое время он был очень одинок. Пока не нашёл… свой источник вдохновения. Он оторвался от окна и подошёл к последней, самой маленькой и неприметной картине в углу. Се Лянь последовал за ним. Это был не пейзаж. Это был портрет. Вернее, его эскиз, набросок углём и сепией на грубоватой бумаге. Изображён был мальчик. Лет десяти. Он стоял на коньках на фоне размытых огней ночного катка. Качество было таким, что лица разглядеть было нельзя — лишь общие черты, силуэт, поза. Но в этой позе, в наклоне головы, была такая чистая, беззащитная радость, такое доверие к миру, что сердце Се Ляня сжалось. – «Первая встреча», – прошептал Хуа Чэн. Он не смотрел на картину. Он смотрел на реакцию Се Ляня. Его взгляд был тяжёлым, полным какого-то немого вопроса. Се Лянь молчал. Он смотрел на мальчика, и в нём шевельнулось смутное, далёкое воспоминание. Зимний вечер, общественный каток, родители… и чей-то одинокий силуэт у забора. Он давно стёр это из памяти, как стёр многое из детства, не связанное с тренировками. Но как же удивительно эта коллекция искусства откликалась в его душе и напоминала его путь. – Красиво, – наконец выдавил он, отводя взгляд. Слишком личным показался этот взгляд Хуа Чэна. Слишком глубоким. Хуа Чэн тоже отвел глаза. Кажется, на мгновение в них мелькнуло разочарование. Но оно тут же растворилось в привычной мягкости. –Пойдём? – предложил он. – Там есть маленькая комната для гостей. Можно выпить чаю. Автор оставил ещё кое-что. Он провёл Се Ляня через зал в крошечное помещение, больше похожее на мастерскую. Здесь пахло кофе, деревом и маслом. На старом дубовом столе стоял термос и две простые керамические чашки, а на полках в беспорядке лежали тюбики с краской, палитры, заляпанные сотнями оттенков, и эскизы на кальке. Это было святилище, а не выставочный зал. А рядом, на отдельном стуле, лежала небольшая картина, накрытая чёрным бархатом. – Он позволяет тебе здесь бывать? – спросил Се Лянь, оглядываясь с благоговейным интересом. Прикасаться к чужому творческому процессу казалось интимнее, чем смотреть на готовые работы. – Мы… давно знакомы, – уклончиво ответил Хуа Чэн, наливая чай. Его движения были точными, но Се Ляню показалось, что пальцы мужчины слегка дрожат. – Иногда я помогаю с организацией. Он человек непубличный. И необычный. Считает, что у воды есть память, а лёд замораживает, сохраняет воспоминания. Он протянул чашку, и их пальцы едва коснулись. Искра пробежала по коже Се Ляня, но на этот раз она была не от страха, а от чего-то иного — от осознания, что он находится в самом сердце чьего-то тайного мира, и Хуа Чэн — его проводник. – А что он оставил? – спросил Се Лянь, сделав глоток горячего, пряного чая. Тепло разлилось по телу, согревая изнутри. Вместо ответа Хуа Чэн подошёл к дальнему мольберту, стоявшему в углу под льняным покрывалом. Он не сдёрнул его сразу, а замер на мгновение, положив ладонь на складки ткани, словно сомневаясь или собираясь с духом. – Это не картина для выставки, – тихо сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал приглушённо, будто сквозь толщу воды или времени. – Это… незаконченная вещь. Эскиз. Но мой друг сказал, что она — ключ ко всему остальному. И что показать её стоит только тому, кто… почувствовал остальное. Он медленно стянул покрывало. На мольберте был закреплён не холст,а лист плотной, зернистой бумаги. Работа была выполнена углём и сангиной — быстрыми, уверенными, но почему-то трепетными линиями. Это был не портрет и не пейзаж в привычном смысле. Это были руки. Одна рука — сильная, с чёткими суставами и прожилками, с чуть шероховатой кожей. Она была изображена в движении, будто что-то лепящая или защищающая. Другая — изящная, с длинными тонкими пальцами и хрупким запястьем, но в линиях чувствовалась скрытая, стальная упругость. Они не соприкасались, но были расположены в пространстве листа так, что между ними возникало незримое напряжение, магнитное поле. На среднем пальце каждой была изображена красная нить. Единственная цветная часть картины. Сильная рука была чуть развёрнута ладонью к хрупкой, в жесте, балансирующем между предложением помощи и сдерживанием порыва. А тонкие пальцы второй руки были слегка согнуты, не в кулак, а как будто замерли в момент перед тем, как принять что-то или оттолкнуть. И на запястье этой второй руки, едва намеченные, смутные полосы. Можно было бы подумать, что это просто штрихи, просто тени, но каждый видел свое. И Се Лянь увидел шрамы. Он замер и медленно положил чашку на стол, боясь разбить, и не в силах оторвать взгляд от рисунка. Это было не просто изображение. Это было вскрытие. Чьё-то проникновение в самую суть, в самую боль. – Он видит, – тихо сказал Хуа Чэн. Он всё ещё стоял спиной, глядя на рисунок, словно и сам не мог вынести его воздействия. – Он видит то, что люди носят внутри. Превращает это в форму, в линию. Это не портрет тебя, гэгэ. Это… портрет боли. И силы, которая прячется за ней. – Но это же словно мои… – Се Лянь не закончил, сжав своё запястье, будто желая спрятать его от всевидящего угля на бумаге. – Возможно, – Хуа Чэн наконец обернулся. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала буря. В них была не жалость. Было страдание — как будто он сам чувствовал каждый из этих нарисованных штрихов на собственной коже. – Или это руки любого, кто пытается выжить. Кто держится. Кто, несмотря ни на что, остаётся… красивым в своей израненности. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними сократилось до минимума. –Видишь эту линию? – Хуа Чэн указал на сильную руку, на линию жизни, пересекающую ладонь. Она на рисунке была проведена особенно смело, размашисто, но в середине её был едва заметный излом, словно рубец. – Это не разрыв. Это… точка выбора. Место, где путь мог пойти иначе, но не пошёл. И от этого стал только крепче. Се Лянь слушал, заворожённый. Его собственное дыхание казалось ему оглушительно громким. Он смотрел на руки на рисунке — на ту, что предлагала защиту, и на ту, что не решалась её принять. И видел в них себя и… кого? Хуа Чэна? Художника? Абстрактную идею спасения? – Почему он разрешил показать это… мне? – спросил он шёпотом. Хуа Чэн замер. Его взгляд стал невыносимо интенсивным. –Потому что, я думаю, он увидел в тебе того, кто поймёт. Того, для кого эта картина — не просто искусство. А отражение. – Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала с трудом, будто стоила ему невероятных усилий. – И, может быть, он надеялся, что ты увидишь в ней не только боль. Но и… предложение. «Предложение». Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое и многослойное. Предложение чего? Помощи? Понимания? Взгляда, который видит сквозь шрамы? Се Лянь не знал, что сказать. Его переполняли противоречивые чувства: жутковатый стыд от того, что такие творения находят в нём отклик, странное облегчение от того, что кто-то посчитал такую боль не отвратительной, а назвал… красивой, и глухая, нарастающая волна благодарности к Хуа Чэну за то, что тот привёл его сюда, в это святилище чужой души, которое вдруг оказалось зеркалом его собственной. Он решил сказать прямо. – Я… не знаю, что чувствую, – признался он наконец, отрывая взгляд от рисунка и встречаясь глазами с Хуа Чэном. – Это тяжело. Но… я благодарен. Что ты привёл меня сюда. В глазах Хуа Чэна что-то дрогнуло, смягчилось. Огромное напряжение, висевшее в нём с начала вечера, казалось, немного спало. –Спасибо, что пришёл, гэгэ, – он прошептал так тихо, что слова почти потерялись в тишине мастерской. – И что… не убежал. Он снова накрыл рисунок льняной тканью, бережно, почти с нежностью. Этот жест что-то значил. Не «спрятать», а «укутать». Сохранить тайну в тепле. – Чай остывает, – сказал Хуа Чэн уже более обычным тоном, но в нём ещё дрожали обертоны только что пережитого. – И, кажется, пора. Уже почти полночь. Се Лянь понимал, что этот вечер изменил что-то внутри. Он не просто увидел выставку. Он столкнулся с воплощённой в красках и линиях болью, преодолением, жизнью. Это было страшно. Это было откровение. И как ни парадоксально, впервые за долгое время он чувствовал себя не одиноким в своей боли. Где-то там, в мастерской за льняными покрывалами, её уже кто-то понял, принял и преобразил. А рядом сидел человек,который был мостом в этот мир. И в этом знании была странная, нерушимая надежда. Они допили чай почти молча, но молчание это не было неловким. Оно было насыщенным, наполненным невысказанными мыслями и образами, которые теперь навсегда останутся с ними обоими. Когда они вышли на холодную ночную улицу, и Хуа Чэн закрыл тяжёлую дверь на ключ, Се Лянь вздохнул, выпуская в морозный воздух облачко пара. –Твой друг… он невероятный. Передай ему, пожалуйста, что его искусство… что оно коснулось чего-то важного. Хуа Чэн на секунду замер. Он повернулся, и в свете тусклого фонаря его лицо казалось особенно серьёзным. –Я передам, – пообещал он. И в его глазах горела тихая, торжественная уверенность. – Поверь, он уже всё понял. Они сели в машину, и Хуа Чэн завел двигатель. Он что-то поискал в телефоне, а после посмотрел на Се Ляня с какой-то необычной искрой в глазах. –Гэгэ, уже почти полпервого... До твоего дома ехать час, а до моего... Пятнадцать минут. Осмелюсь спросить: не желаешь ли ты сегодня переночевать у меня? – А? – Се Лянь был всё ещё в своих мыслях от увиденного в галерее, и это предложение слегка выбило его из колеи. Однако... – Я даже не знаю... Я не хочу тебя затруднять своим неожиданным визитом... Но и заставлять тебя везти меня час до дома, учитывая, что тебе ещё час ехать обратно, тоже неправильно... – Вот именно. И ты ни капли не затруднишь меня. Напротив, я буду рад, если ты придёшь ко мне в гости. Се Лянь вздохнул, и почему-то сердце сковало лёгкое смущение: –Что ж... Тогда... Спасибо тебе, Сань Лан. И за то, что показал эту выставку, и за гостеприимство. Хуа Чэн нежно улыбнулся и наконец нажал на педаль газа.

***

Дорога действительно заняла не более двадцати минут. Се Ляня слегка клонило в сон, но когда они подъехали к зданию, спать перехотелось. Элитный жилой комплекс в самом центре, самый высокий этаж, панорамные окна от пола до потолка. Лифт поднял их бесшумно и почти мгновенно. Дверь открылась, и свет загорелся сам собой, мягкий, теплый, будто его приглушили бархатные сумерки. Однако не успел Се Лянь оглядеться, как его вдруг что-то повалило на пол и начало обнюхивать, облизывать. – Эмин, сучий ты пёс, а ну хватит! – Хуа Чэн настолько неожиданно повысил голос после долгой тишины, что Се Лянь ненароком выпрямился. Пёс по кличке Эмин грустно поджал хвост и, со злобой смотря на хозяина, отступил. Фигурист наконец смог рассмотреть животное и само пространство, в которое он попал. Квартира Хуа Чэна была его точным отражением: мощная, с безупречным вкусом, но в ней чувствовалась жизнь. Стиль напоминал нечто среднее между хай-теком и модерном. Высокие потолки, светлые полы с деревянным узором, матовые чёрные металлические балки, где-то белые, а где-то глубокие серые стены. Но эту строгую основу смягчали и согревали акценты насыщенного бордового и чёрного. Из коридора можно было легко рассмотреть кухню,соединённую с залом. Диван и кресла были кожаными, цвета графита и завалены подушками цвета спелой вишни и тёмного дерева. Книжные стеллажи до потолка, заполненные идеально расставленными книгами по искусству, истории, программированию и альбомами, создавали особую атмосферу, а большой плазменный телевизор отражал убранство комнаты. И среди всей этой выверенной, почти музейной эстетики, на полу у огромного панорамного окна, за которым раскинулась ночная панорама Пекина, лежала помятая плетёная корзина с красным пледом, а рядом — потрёпанный плюшевый волк с пришитой алой заплаткой на месте глаза. Эмин явно там и спал. Фигурист посмотрел на грустного пса, что уже лежал в сторонке, с любопытством поглядывая на него. Практически полностью чёрный окрас, лишь белые «носочки» на лапах и звездочка на груди. Его карие глаза смотрели с бездонной преданностью, странно напоминая своего хозяина в моменты тишины. – Сань Лан, ну что же ты так? Он такой хороший! – Эмин сразу же приободрился и подбежал обратно к Се Ляню, наслаждаясь лаской. – Такой хороший мальчик! Скучал, небось, целый день один? – пёс, словно понимая человеческую речь, тихо кряхтел и закрыл глаза, уткнувшись головой о ногу Се Ляня. – Гэгэ, ты слишком добр к нему. Но он редко с кем-то ладит, а ты ему, видимо, очень приглянулся. Ладно, гладь, раз так хочется, – Хуа Чэн уже снял свою куртку и ботинки, поставив их в идеально пустую гардеробную нишу. – Но сначала давай разденемся, приведём себя в порядок. Я найду тебе что-нибудь для душа. – Душ? – переспросил Се Лянь, наконец вставая и снимая свою куртку. – Да, было бы неплохо... Но я бы не хотел доставлять тебе ещё больше хлопот. – Никаких хлопот. После дороги и холода это самое то. А я пока начну готовить. Так что успеем и помыться, и поесть. Идёт? Логика была безупречной. Хуа Чэн исчез в глубине квартиры и вернулся через минуту с мягким полотенцем и… сложенным комплектом одежды. Просторные чёрные спортивные брюки из мягкой ткани и тёмно-бордовую футболку из тонкого хлопка. – Боюсь, кроме этого ничего более подходящего по размеру нет, – с лёгкой, почти виноватой усмешкой сказал он. – Ванная там, первая дверь направо. Чистые полотенца на полке. Пользуйся всем, что нужно. Се Лянь, слегка оглушённый гостеприимством и окружающей его подавляющей, но притягательной эстетикой, кивнул и направился в указанную дверь. Ванная комната продолжала ту же тему: тёмные мраморные и имитирующие дерево стены, чёрная сантехника, большое круглое зеркало с подсветкой. Всё это очень гармонировало между собой и подходило владельцу квартиры. Ощущался лёгкий, свежий аромат кедра и мяты. Всё было безупречно чисто. Се Лянь быстро скинул с себя дневную одежду, чувствуя странное облегчение от того, что может смыть с кожи остатки волнения и тренировочной усталости. Тёплые струи воды были блаженством. Он вытерся насухо большим, пушистым полотенцем и надел одежду Хуа Чэна. Брюки были велики в талии, пришлось крепко затянуть шнурок, а футболка пахла тем же сандалом, что и сам Хуа Чэн, с нотками чего-то чистого, типа стирального порошка. Запах был… успокаивающим. Внезапно он вспомнил про свой телефон, который давно не доставал из сумки. Там, конечно, было уже несколько непрочитанных сообщений. Цинсюань!! Эй, Се-сюн, как ты? Видела, после тренировки ты с Хуа Чэном уходил;))

Се Лянь

Здравствуй!

Да, мы встретились.. а потом съездили на невероятную выставку в галерею.

При встрече покажу фотки!

Цинсюань!! Ого! На свидания значит ходишь?:) А сейчас ты дома? А то поздно, обычно ты спишь в это время.. Се Лянь сжал губы в тонкую нить и почувствовал приливающий к щекам жар. Почему-то отвечать он не захотел. Когда он вышел из ванной, уже пахло едой. Хуа Чэн, тоже переодетый в простые чёрные штаны и серую футболку, стоял на открытой кухне, встроенной в общее пространство, ловко перемешивая что-то в воке. Он повернулся, когда услышал шаги, казалось, он только собирался что-то сказать, но вдруг замер. Ложка в его руке остановилась на полпути. Се Лянь в его слишком широких штанах, затянутых на тонкой талии верёвочным поясом, в его простой футболке, которая на фигуристе сидела совсем иначе — обрисовывая хрупкие ключицы и прячась складками на слишком худой, но изящной грудной клетке… Мокрые каштановые волосы темнее обычного, несколько прядей прилипли ко лбу и скулам. Он выглядел одновременно невероятно хрупким и бесконечно доверчивым. Это был образ такой интимной, такой непреднамеренной уязвимости, что у Хуа Чэна резко, почти болезненно, сжалось внизу живота. Кровь ударила в виски и прилила куда ниже, вызвав мгновенную, жесткую эрекцию, которую сдержать было практически невозможно. Его собственная одежда на Се Ляне казалась теперь не просто одолжением, а чем-то сокровенным, почти ритуальным — пометкой, облачением. Желание, дикое и всепоглощающее, пронзило его, как удар тока: схватить, прижать, вдохнуть его запах, смешанный со своим, прикусить эту обнажённую шею, пометить, снять с него эти штаны своими же руками… Но он ничего не подал виду. Только мышцы челюсти напряглись на долю секунды, а взгляд, прежде чем он успел его опустить к сковороде, стал темнее, гуще, налился такой гремучей смесью обожания и голода, что, будь Се Лянь чуть более опытным, он бы отшатнулся. К счастью для Хуа Чэна и хрупкого равновесия этого вечера, Се Лянь был поглощён смущением от своего вида и гостеприимства, не заметив ровно ничего, кроме общего внимания. – Всё в порядке? – спросил Се Лянь, слегка нервно поправляя рукав. Хуа Чэн заставил себя сделать глубокий, беззвучный вдох. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью положил столовые приборы и повернулся к плите спиной, чтобы скрыть предательскую выпуклость на собственных спортивных штанах. Голос его, когда он заговорил, звучал чуть более хрипло и приглушенно, но в пределах нормы. –Всё прекрасно. Как раз вовремя. Проходи, садись. Сейчас будет готово. Се Лянь, успокоенный, пристроился на высоком барном стуле. Эмин тут же устроился у его ног, положив морду как можно ближе, будто охраняя. – Сань Лан, – начал Се Лянь, глядя на его широкую спину, которая сейчас казалась особенно напряжённой. – Спасибо. За всё. Сегодня… сегодня был особенный день. Хуа Чэн, всё ещё стоя спиной, сделал ещё один контролируемый вдох. Напряжение в его теле было колоссальным, но ни один мускул не дрогнул лишний раз. Когда он ответил, голос его прозвучал почти нормально, лишь с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. –Для меня тоже, гэгэ. Для меня тоже. Через пару минут перед Се Лянем оказалась тарелка. Хуа Чэн поставил её перед ним и быстро отошёл к своему месту напротив, оставаясь частично в тени. Он дал себе время успокоиться, пока Се Лянь рассматривал лёгкий, но изысканный салат с тигровыми креветками, авокадо и гранатом. – Приятного аппетита, – сказал Хуа Чэн, и его взгляд из-за полумрака был невидим, но ощутим — тяжёлый, тёплый, полный невысказанного. И Се Лянь, под этим незримым, но плотным вниманием, чувствуя мягкость чужой, но такой уютной одежды, начал есть. Первый кусочек был вкусом безопасности. И в этот момент, в тёплом свете кухни, под взглядом Хуа Чэна, Се Лянь решил, что можно расслабиться. Хотя бы на эту ночь. К сожалению или к счастью, в квартире хоккеиста были лишь кровать и неудобный кожаный диван. Каждый из мужчин твёрдо отказывался, чтобы другой спал там. Так и порешили — спать вместе в мягкой большой кровати.

***

Свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы цвета хаки, рассеиваясь в просторной спальне. Первым ощущением было тепло. Глубокое, всепроникающее, исходящее от спины большого, твердого тела, к которому он был прижат. Се Лянь медленно открыл глаза. Он лежал на боку, а Хуа Чэн, все еще погруженный в сон, лежал за его спиной, крепко обняв его. Одна мощная рука была закинута через его талию, ладонь лежала плашмя на его животе, как бы удерживая его на месте. Другая рука служила ему подушкой — Се Лянь покоился на сгибе локтя Хуа Чэна, его затылок упирался в грудь спящего. Дыхание Хуа Чэна было глубоким и ровным, оно шевелило пряди волос на виске Се Ляня, а теплые выдохи ласкали шею. Вес его тела, его тепло, его запах — чистый, мужской, с нотами сандала и кожи — создавали вокруг Се Ляня непроницаемый, уютный кокон. Он не шевелился, боясь нарушить это хрупкое, совершенное равновесие. Так близко. Слишком близко для друзей? Но это не чувствовалось неправильным. Это чувствовалось… как возвращение домой, в место, которого у него никогда не было. Он медленно опустил взгляд на свою руку, лежащую поверх руки Хуа Чэна на его животе. Его тонкие, бледные пальцы слегка подрагивали после пробуждения. Он едва заметно пошевелил ими, коснувшись его костяшек. Во сне Хуа Чэн издал неясный, похожий на ворчание звук и притянул его еще ближе, так что спина Се Ляня полностью уперлась в его грудь, а подбородок упрямо устроился в изгибе его плеча. Се Лянь затаил дыхание. Его сердце заколотилось, но не от страха или паники. От чего-то иного. От осознания этой абсолютной защищенности. От странной, щемящей нежности, которая разливалась по его грудной клетке, теплой и густой, как мед. Он позволил себе расслабиться, позволил векам снова сомкнуться, растворившись в этом тепле, в этом ритме чужого, но ставшего своим за ночь дыхания. Он не знал, сколько времени пролежал так, в полусне, но следующее, что он осознал — это легкое движение за его спиной. Рука на его животе не убралась, а пальцы Хуа Чэна чуть сдвинулись, большой палец начал медленно, сонно водить по тонкой ткани футболки, едва касаясь кожи под ней. Это было не сознательное ласкание. Это было инстинктивное, полусонное поглаживание, как будто Хуа Чэн, даже во сне, проверял, на месте ли его сокровище. Се Лянь прикусил губу, чтобы не издать звука. Это прикосновение, такое простое, такое невинное в своей сонной неосознанности, жгло его кожу сквозь ткань. Оно было в тысячу раз более интимным, чем любой преднамеренный жест. Он чувствовал каждый легкий шероховатый участок на подушечке большого пальца Хуа Чэна. Позади него дыхание изменило ритм, стало чуть менее глубоким. Хуа Чэн просыпался. Движение пальца замедлилось, а затем остановилось. Се Лянь зажмурился, притворяясь спящим, не готовый к тому, чтобы это волшебство закончилось. Он почувствовал, как голова позади него чуть приподнялась. Теплое дыхание теперь коснулось его уха. Молчание длилось бесконечно долгую секунду. Он представлял, как темные глаза изучают его профиль, мокрые от сна ресницы, расслабленные губы. Потом он почувствовал не давление, а касание. Губы. Теплые, мягкие губы Хуа Чэна коснулись его обнаженной шеи, чуть выше ворота футболки. Это не был поцелуй в привычном понимании. Это было почти незаметное прикосновение, легкое, как дуновение, длившееся меньше мгновения. Словно проверка реальности. Словно невольное проявление чувства, которое невозможно сдержать в первую секунду пробуждения. Затем губы исчезли. Рука на его животе осталась, но напряжение в теле позади него изменилось. Хуа Чэн понял, что сделал, и замер. Се Лянь продолжал притворяться спящим, но сердце его бешено колотилось, а по спине пробежали мурашки. Этот призрачный поцелуй горел на его коже, как клеймо. В нем не было страсти. В нем было… благоговение. И что-то безмерно грустное и нежное. Он услышал тихий, почти неслышный вздох у своего уха. Затем Хуа Чэн осторожно, с невероятной бережностью, стал высвобождать свою руку, служившую подушкой. Он делал это медленно, сантиметр за сантиметром, стараясь не потревожить «спящего». Когда рука была наконец свободна, он так же осторожно приподнял свою другую руку с живота Се Ляня. Казалось, он с огромным сожалением покидает эту позицию. Кровать чуть прогнулась, когда Хуа Чэн поднялся. Се Лянь сквозь прикрытые ресницы увидел тень его силуэта, садящийся на край кровати, спиной к нему. Он сидел несколько секунд, склонив голову, опершись локтями о колени. Казалось, он собирается с мыслями или борется с чем-то внутри. Потом он тихо встал и, ступая бесшумно, вышел из спальни, притворив за собой дверь. Только тогда Се Лянь открыл глаза. Он лежал, глядя в потолок, прижимая ладонь к тому месту на шее, которое только что коснулись губы Хуа Чэна. В квартире было тихо, лишь доносился отдаленный звук включенной воды — Хуа Чэн, видимо, пошел в ванную. Вместо смущения или тревоги его наполнило странное, тихое спокойствие. Никаких требований. Никаких разговоров. Только этот безмолвный, утренний ритуал заботы и сдержанной нежности. Потеряв источник тепла, под одеялом стало прохладнее, но внутри у Се Ляня продолжало гореть то самое тепло, разожжённое за ночь. Он потянулся, потягивая мышцы, все еще ощущая на теле отпечаток другого человека. Он не знал, что будет дальше. Но это утро, это пробуждение в чужой постели, в чужой одежде, в объятиях, которые чувствовались как самые что ни на есть свои, — было идеальным. Он был в безопасности. И это было все, что имело значение.