Ход коньком

Суета последних дней перед отъездом была особой породой безумия. Она не давила, а окрыляла. По коридорам ледового дворца сновали фигуристы с папками документов и медкнижками, у администраторов неумолкаемо звонили телефоны, а в воздухе витало электрическое напряжение предвкушения — то самое, ради которого и стоит терпеть месяцы изнурительного труда и железной дисциплины. Се Лянь парил. Его последние контрольные прокаты на базе штаба прошли на таком подъёме, что даже вечно сдержанный Мэй Няньцин похлопал его по плечу, пробормотав: «Наконец-то дух появился», а Сюань Цзи пару раз одобрительно улыбнулась. Се Лянь почувствовал себя прежним. Тем окрылённым юношей, который, казалось, мог горы свернуть своим катанием. Все прыжки были высокими, пролётными, с быстрой раскруткой, каждое движение выражало уверенность и изящество, а вращения были словно вихри, затягивающие взгляды всех. Юйши Хуан сияла, словно солнце, раздавая последние наставления и визовые конверты. Му Цин, улетавший днём позже в Канаду, был погружён в свою привычную сосредоточенную тишину, но в его глазах тоже читалась острая, отточенная готовность. Ши Цинсюань же превратила подготовку в личный праздник, обсуждая с кем придётся ассортимент Duty Free и уже мысленно примеривая все возможные аксессуары к будущим фотографиям с поездки. В целом, для неё на этом этапе Гран-при конкурентов не было, так что она просто получала удовольствие. В этой всеобщей предстартовой лихорадке вечер перед вылетом в Америку стал редким островком тишины. Но тишиной его можно было назвать лишь условно. В маленькой студии Се Ляня царил настоящий творческий хаос подготовки. — Гэгэ, ты берёшь шесть футболок, но только один тёплый свитер? — Голос Хуа Чэна доносился из глубины комнаты, где он, сидя на корточках, с деловым видом изучал содержимое открытого чемодана. — Ну, на тренировках буду потеть, нужно будет переодеваться, так что шесть футболок даже мало. А один свитер, потому что там в целом не холодно, да и я буду большую часть времени на тренировках, а если во время занятий мерзнешь — значит, плохо работаешь — парировал Се Лянь, нервно перебирая стопку футболок. Он паковался с типичной для себя «растяпистой» тщательностью: разложил всё по стопкам, но никак не мог решить, что именно в чемодан влезет, а что нет. — В аэропорту не тепло. И в гостинице кондиционеры ледяные, — невозмутимо заметил Хуа Чэн, доставая из груды вещей ещё один забытый тёплый свитер тёмно-синего цвета. — Этот. И шарф. Се Лянь хотел было возразить, но увидел выражение лица Хуа Чэна — то самое, смесь заботы и железной непреклонности, против которой бесполезно было идти. Он сдался. — Ладно, ладно… Сань Лан, а этот пиджак? Он же слишком… — он неуверенно потряс в руках элегантный тёмно-серый пиджак, купленный когда-то для пресс-конференций в эпоху Цзюнь У. — Слишком напоминает прошлое? — мягко договорил Хуа Чэн, поднимая на него взгляд. — Не бери. Бери ту кожаную куртку, в которой ты был в галерее. Она тебе идёт. Кажется, что в ней ты чувствуешь себя собой. Совет был настолько точным и проницательным, что Се Лянь на мгновение замер. Хуа Чэн видел не просто спортсмена, собирающегося на соревнования, а человека, который выстраивает свой новый образ, шаг за шагом отвоёвывая его у прошлого. — Спасибо, — тихо сказал он, откладывая пиджак в сторону. Работа закипела с новой силой. Хуа Чэн оказался гениальным упаковщиком. Он аккуратно, с математической точностью укладывал вещи, оставляя место для самого главного — коньков в их специальном жёстком кейсе. Се Лянь в это время собирал косметичку и мелкие принадлежности. Когда чемодан был наконец застёгнут, а необходимые документы сложены в рюкзак, мужчины уселись на кровать. Делать было больше нечего. Завтра в это время Се Лянь уже будет в небе над Тихим океаном, а Хуа Чэн — на тренировке с командой перед сборами. Вечер медленно таял. Всё было готово. Суета улеглась, оставив после себя тишину, наполненную невысказанным. Разговор перешёл на отвлечённые темы — про Эмина, которого завтра заберёт знакомый, про смешной случай на тренировке хоккеистов, про то, как Ши Цинсюань уже купила себе огромную плюшевую акулу, чтобы спать с ней в отеле. Они сидели на краю кровати, спиной к аккуратно упакованному багажу. Окно было открыто, впуская прохладный осенний воздух и далёкий гул ночного города. — Страшно? — тихо спросил Хуа Чэн, глядя в темноту за окном. — Немного. Но больше — жду, — честно признался Се Лянь. — В первый раз за долгое время я жду выхода на лёд, а не боюсь его. Это… новое ощущение. — Я знал, что ты сможешь, — сказал Хуа Чэн так просто, будто речь шла о прогнозе погоды, а не о титанической внутренней работе. — А что после? – спросил Хуа Чэн, глядя на ночной Пекин через широкое окно. – После Америки и нашего турнира? Се Лянь задумался. «После» было туманным понятием в его жизни последние годы. — Второй этап Гран-при, и если всё пройдёт хорошо… Финал Гран-при. Потом чемпионат страны. А затем... – Он сделал паузу. – Хотелось бы просто выдохнуть на новогодних выходных, после шоу. Может, куда-нибудь съездить. Где тепло и нет льда. — Звучит как план, – Хуа Чэн улыбнулся уголком губ. Он достал из внутреннего кармана своей куртки маленькую плоскую коробочку, обтянутую тёмно-бордовым вельветом, и, с чуть заалевшими кончиками ушей, протянул Се Ляню: — Небольшой подарок. На удачу. Се Лянь взял коробку, чувствуя, как щёки начинают гореть. Внутри, на чёрном бархате, лежали два чехла для коньков. Не простые чёрные нейлоновые, а изготовленные на заказ. Тёмно-бордовый матовый материал, по которому серебряной нитью была вышита стилизованная ветвь сакуры — символ хрупкой, но невероятно стойкой красоты, цветущей даже в суровых условиях. Работа была безупречной, тонкой, дорогой. И абсолютно лишённой пафоса. Это был инструмент, но инструмент, превращённый в произведение искусства. Се Лянь не нашёл слов. Он провёл пальцем по вышивке, чувствуя подушечкой мельчайшие стежки. Этот подарок был глубже, чем казалось. Это было признание его труда, его ремесла, его боли и его возрождения. — Сань Лан, это... – Фигурист глубоко вдохнул. – Потрясающая красота... — Всего лишь небольшой подарок для гэгэ. Надеюсь, они принесут тебе удачу и уверенность. — Спасибо тебе... Мне кажется, что удачу приносишь скорее ты. Как только мы встретились, всё в жизни пошло на лад. – Говорил он тихо, почти шёпотом, и во взгляде его читались осознание и невероятное, тихое счастье, перемешанное с благодарностью. — Если бы я мог, я бы отдал тебе всю удачу. – Хуа Чэн говорил так же тихо и смотрел прямо в глаза с теми же чувствами. Расстояние между ними, которое ещё минуту назад было нейтральным, внезапно стало физически ощутимым. Их колени почти соприкасались. В тишине комнаты было слышно собственное дыхание Се Ляня, учащённое и предательски громкое. Взгляд Хуа Чэна, обычно такой тёплый или насмешливый, сейчас был таким тёмным, неотрывным, что от него перехватывало дыхание. Се Лянь увидел, как взор Хуа Чэна опустился на его губы, задержался там на долю секунды и снова поднялся к глазам. Вопрос, приглашение, мольба — всё было в этом молчаливом скольжении. И тогда напряжение, копившееся неделями в тихих взглядах, в случайных прикосновениях, в словах, оставшихся невысказанными, достигло критической точки. Неловкое молчание повисло в воздухе. Густое, как смола. Се Лянь увидел, как мышцы на скуле Хуа Чэна напряглись, как его взгляд, обычно такой уверенный, стал блуждающим, цепляясь за детали комнаты, за его руки, сжимающие коробочку с чехлами, за его губы… — Гэгэ… – голос Хуа Чэна был низким, хриплым от сдерживаемой силы. Он повернулся к нему, и расстояние между их лицами сократилось до опасно малого. Се Лянь видел каждую ресницу, тень от носа, лёгкую дрожь на нижней губе. — Сань Лан… – выдохнул он в ответ, почти беззвучно. Его сердце колотилось где-то в горле. Хуа Чэн медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку. Его пальцы, тёплые и шершавые от хоккейных перчаток, коснулись щеки Се Ляня. Сначала тыльной стороной, едва скользнув по коже. Потом ладонью, полностью прикрыв скулу. Прикосновение было одновременно твёрдым и невероятно нежным. В нём была вся та сила, что выплёскивалась на льду, и вся та сдержанность, что хранилась для этого момента. Се Лянь не отстранился. Наоборот, он инстинктивно наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони. Его веки дрогнули. Он чувствовал исходящее от Хуа Чэна тепло, его запах — кожи, сандала, улицы. Внизу живота заструилось знакомое, томное тепло, а в груди всё сжалось от предвкушения и страха. Хуа Чэн наклонился ближе. Его дыхание смешалось с дыханием Се Ляня. Они замерли в сантиметре друг от друга. Фигурист видел, как в тёмных глазах перед ним бушует целая буря — желание, нежность, неуверенность, страх испортить всё одним неверным движением. Всё в Се Ляне кричало, чтобы он закрыл это расстояние. Его тело, помнящее утренние сны, отозвалось мгновенной, горячей волной. Пальцы сами сжались в кулаки, чтобы не дрожать. Способность трезво мыслить куда-то улетучилась. Он видел, как дрогнули веки Хуа Чэна, как он чуть склонился вперёд, почти неосознанно. И Се Лянь не выдержал. Он не потянулся, чтобы поцеловать его. Он просто… рухнул вперёд, уткнувшись лицом в шею Хуа Чэна, обхватив его руками так крепко, как только мог. Это было не объятие. Это было бегство и причастность одновременно. Он вобрал в себя его запах — сандал, чистое бельё, что-то неуловимо мужское — и дрожал, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки невысказанного желания и сдавливающего страха. Хуа Чэн замер на секунду, будто оглушённый. Потом его руки поднялись, обхватили Се Ляня, прижали к себе с такой силой, в которой не было ничего нежного. Это была сила плотины, которая только что треснула. Одна его ладонь легла на затылок Се Ляня, пальцы вцепились в волосы, не причиняя боли, но и не позволяя оторваться. Другая рука плотно обхватила его спину, прижимая так, что каждый изгиб тела, каждое ребро чувствовалось сквозь одежду. Се Лянь издал тихий, сдавленный звук, когда губы Хуа Чэна коснулись его виска. Это не был поцелуй. Это было прикосновение, жаркое и влажное, за которым последовало сжатие челюстей — Хуа Чэн буквально стискивал зубы, борясь с собой, оставляя на коже лишь огненное, пульсирующее пятно. Они так и просидели, возможно, минуты, возможно, вечность, в этом объятии, которое было и удовольствием, и пыткой. Дрожь не утихала, а лишь менялась, переходя от порыва к глубокой, вибрационной внутренней дрожи, которая исходила из самого центра. Жарко. Было невыносимо жарко от этого контакта, от дыхания друг у друга на коже, от молчаливого признания и надежды на взаимность. От того, что висит между ними. Тишину прервала мелодия. «Слава всем богам, что не будильника», – подумал Се Лянь, когда Хуа Чэн, тихо выругавшись, нехотя оторвался от него и полез в карман за телефоном. Се Лянь даже не смел смотреть ему в глаза. Разочарование, острое и горькое, хлынуло в нём, смешиваясь с облегчением. Он тоже отодвинулся, чувствуя, как по его лицу разливается жгучий румянец стыда. Он что, сам накинулся? Было ли это взаимно или Хуа Чэн просто не хотел его обидеть? «Просто поддержка перед соревнованиями... Поддержка». Хоккеист же провёл пальцем и ответил на звонок. Он с кем-то тихо спорил, но уже через пару минут бросил трубку. — Снова тренер Кэ. Говорит, документы не у всех готовы. Надо поехать разобраться, — сказал он тихо, хрипло, так же не глядя на собеседника. — Да, конечно, поезжай. Удачи. — Слова звучали слегка натянуто, но никто из мужчин не обратил на это внимания. Хуа Чэн нехотя встал, бросив взгляд на Се Ляня. Взяв сумку, он направился к выходу. Мысли в голове путались, а пальцы, казалось, подрагивали. Во взгляде читалась... Ненависть? Но не к тренеру, не к Се Ляню, а к самому себе. Они больше не прикасались друг к другу. Хуа Чэн поправил куртку и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить бешеный пульс. Се Лянь остался сидеть на кровати, чувствуя, как его тело ноет от неудовлетворённого желания и переполняется странным, горьким счастьем. Пересилив себя, он направился к двери. Только он хотел что-то сказать, как Хуа Чэн опередил его. — Прости. — А?.. Нет-нет, что ты... – опешил Се Лянь. – Я... И сам не знаю, что на меня нашло. — Тебе не за что извиняться. До встречи. И удачи. Я верю в тебя. – Хуа Чэн звучал тихо, но уверенность в его голосе была просто стальной. Казалось, он хотел добавить что-то ещё, но всё же промолчал. Се Лянь наконец поднял на него взгляд. — Спасибо. И тебе. С таким капитаном, как ты, нашу страну ждёт только успех. Мужчина тепло улыбнулся и, кивнув, ушёл. Проводив Хуа Чэна, фигурист снова оказался один на один с тишиной, мыслями и упакованным чемоданом.

***

Утро впитало в себя всю нервную энергию ночи. Международный аэропорт Пекина гудел, как гигантский улей. Группа фигуристов штаба Юйши, легко узнаваемая по спортивным сумкам и особой, подтянутой осанке, кучковалась у стойки регистрации. Ши Цинсюань, несмотря на ранний час, сияла, как новогодняя ёлка, и, с плюшевой акулой под мышкой, вела непрерывный репортаж для всех, кто готов был слушать, и для тех, кто нет. Девушка успела сменить три аксессуара, пока они ждали, параллельно обсуждая с кем-то из девушек преимущества соляриев в Лос-Анджелесе. Му Цин стоял чуть поодаль. Он улетал рейсом на час позже, вместе с другими фигуристами, направлявшимися на Skate Canada. Его лицо было каменным, пока он проверял документы. Но взгляд то и дело скользил по залу, будто кого-то искал. Фэн Синя, конечно же, рядом не было — хоккеисты уже давно были на своих сборах. Се Лянь сидел на скамье слегка задумчивый. Он уже сдал багаж, и в руках у него оставался только рюкзак. Он не смотрел в телефон. Он смотрел в огромные стеклянные стены терминала, за которыми медленно ползли, готовясь к взлёту, железные птицы. Он не ждал, что Хуа Чэн появится. Это было бы нелепо и против всех правил их суровых спортивных графиков. Но где-то в глубине, под рёбрами, тупо ныла пустота, оставшаяся после того сокрушительного, невысказанного объятия. Его щека до сих пор помнила прикосновение ладони, а тело — силу, с которой его прижимали, словно боялись отпустить хоть на миг. «Соберись», — мысленно приказал он себе, глядя на отражение в стекле — молодого человека в тёмной кожаной куртке, с прямым, но не напряжённым взглядом. Он выглядел как спортсмен, собравшийся на важную миссию. Что, в общем-то, и было правдой. — Се Лянь! Идём на паспортный контроль! – позвала Юйши Хуан, собрав своих подопечных. Они двинулись потоком. Прощаясь, Му Цин кивнул ему коротко и ясно: «Не опозорь нас». Се Лянь ответил тем же. Ши Цинсюань махнула ему рукой, уже, видимо, планируя первый пост в Instagram из салона самолёта. Гул двигателей, приглушённый свет, стюардессы, демонстрирующие спасательное оборудование. Се Лянь устроился у иллюминатора. Когда самолёт с рёвом оторвался от земли, и Пекин скрылся в белёсой дымке, он почувствовал не страх, а странное освобождение и приятный мандраж. Он летел не только через океан. Он летел через грань своего прошлого. Чтобы отвлечься, он открыл рюкзак, намереваясь достать книгу. Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и гладкое рядом с кейсом для коньков. Он нащупал краешек и вытащил... маленькую плотную карточку из тёмно-серого картона. На ней не было ни подписи, ни украшений. Только несколько строчек, набранных размашистым, небрежным, почти нечитаемым почерком, который по какой-то причине показался Се Ляню знакомым. Парень напряг зрение, чтобы понять смысл иероглифов. «Собери все их аплодисменты. Я соберу их потом для тебя». — Твой Сань Лан. Се Лянь замер, стиснув карточку в пальцах так, что они побелели. Шум двигателей, бормотание соседей, голос стюардессы — всё это отступило, растворилось в гуле крови в висках. Он представил, как Хуа Чэн втихаря сунул эту записку ему в рюкзак, пока тот возился с чемоданом или пил чай. «Твой Сань Лан». Он прикрыл глаза, прижал карточку к груди, чтобы никто не увидел, и позволил себе на секунду расслабиться в кресле. Тревога отступила, сменившись тёплой, тяжёлой волной уверенности. Он не был один. Даже здесь, на высоте десяти километров, над бескрайним океаном. — Эй, Се-сюн, что это у тебя? – Сидевшая рядом Ши Цинсюань, убрав телефон, с любопытством повернулась к Се Ляню. В это же самое время в ледовом дворце царила иная, свинцовая тишина, нарушаемая только рёвом моторов ледоуборочной машины, скрежетом коньков и отрывистыми, хриплыми криками. — Двигайся! Ты что, из ваты сделан? Скорость! – голос Хуа Чэна, обычно такой сдержанный, резал ледяной воздух, не оставляя места для возражений. Он был не просто капитаном на этой тренировке. Он был стихией. Он гонял команду в учебном матче «пять на пять» с такой яростью и самоотдачей, что даже ветераны команды, видавшие худшие времена, вытирали пот со лба, глядя на него с уважением и лёгким страхом. Он не играл – он доминировал. Каждый его силовой приём был точен и жесток, каждый выпад — молниеносен, каждый бросок — прицелен в самую дальнюю «девятку» с силой, от которой даже у вратаря, защищённого всем снаряжением, дёргался глаз. Он выкладывался на все двести процентов, будто пытался изгнать из себя что-то — тоску, нетерпение, немое бешенство от невозможности быть в двух местах сразу. Когда тренер Кэ дал отмашку, многие игроки просто рухнули на лёд или бортик, тяжело дыша. Хуа Чэн же, с лицом, залитым потом, с тяжёлым дыханием, которое он быстро привёл в норму, медленно скользил к скамейке, снимая шлем. Его волосы были мокрыми, тёмные глаза горели холодным, неудовлетворённым огнём. К нему подошёл Пэй Мин. Тренер хоккеистов был человеком немногословным и проницательным. — Хорошая работа сегодня, капитан, – сказал он, изучая лицо Хуа Чэна. – Вижу, тебе есть что доказывать. На льду… – Он сделал паузу, его взгляд стал немного острее. – И не только. Это был не вопрос. Это была констатация. Намёк был прозрачен. Пэй Мин знал или догадывался о том, что занимало мысли его капитана. В мире спорта, особенно в тесном кругу одной базы, мало что оставалось тайной. Хуа Чэн не отрицал, но и не стал подтверждать. Он просто выдержал взгляд тренера, его собственное лицо было непроницаемой маской усталости и решимости. В его молчании был ответ: «Мои личные дела не мешают игре. Они подпитывают её. И это всё, что вам нужно знать». Пэй Мин кивнул, будто получив нужный ответ. — Так держать. И береги силы. Контрольная игра через пару дней. Нам нужен ты целый, а не выгоревший. – Он похлопал Хуа Чэна по наплечнику и отошёл. Хоккеист остался один у бортика. Он смотрел на пустеющий лёд, по которому уже ездила «Замбони», оставляя за собой идеальную, девственную гладь. Где-то там, за океаном, другой лёд ждал другого человека. Человека, чей образ сейчас стоял перед его глазами так ясно, что он улыбнулся своим мыслям: хорошо, что океан широкий — не переплывёшь, не натворишь глупостей. Он сжал клюшку так, что костяшки пальцев побелели. «Собери все их аплодисменты». «Я соберу их потом для тебя». Он глубоко вдохнул, и в этот вдох вошла вся его ярость, вся усталость, вся невысказанная мощь чувств, превратившись в холодную, стальную решимость. Он знал своё дело. Здесь, на этом льду, он должен был быть непоколебимым капитаном, железным стержнем команды. А там, за тысячи километров, его вера должна была стать незримым щитом и крыльями для того, кто сейчас, наверное, смотрел в иллюминатор на бескрайний океан. Хуа Чэн разжал пальцы, скинул перчатки и направился в раздевалку. Его шаги были твёрдыми. Путь был ясен. Сначала — сборы, игра, долг. А потом… Он дал себе это слово.

***

США, Чикаго. Самолёт мягко коснулся посадочной полосы, и Се Лянь, только что дремавший под гул двигателей, резко распахнул глаза. За иллюминатором простиралась серая, но невероятно живая панорама американского мегаполиса. Небо было затянуто облаками, но сквозь них пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая горизонт в мягкие оранжево-розовые тона. Другой мир. Другая жизнь. — Се-сюн, смотри! — Ши Цинсюань прижалась носом к стеклу, как ребёнок. — Мы в Америке! Мы реально в Америке! Я уже чувствую, как местные шопинг-центры вибрируют от моего приближения! Се Лянь улыбнулся. К нему пришло осознание. Волнение закружило внутри. Да, они в Америке. Они реально в Америке. Первое соревнование после смерти родителей, первое соревнование с новым тренерским штабом. Возвращение. Он решил для себя — надо держаться. Он пообещал себе, пообещал Хуа Чэну, пообещал родителям. Он глубоко вдохнул и взял рюкзак. Таможенный контроль, получение багажа, долгая дорога в автобусе до отеля — всё это слилось в единый поток новых впечатлений. Чикаго встречал их прохладным ветром с озера Мичиган и огнями, зажигающимися в сумерках. Отель оказался современным стеклянным небоскрёбом в самом центре города. Их группа — восемь фигуристов с тренерами и администраторами — заполнила холл гулом голосов, смехом и грохотом чемоданных колёс. — Се Лянь, Цинсюань, вы на двадцать пятом, — Юйши Хуан, сияющая и собранная, раздавала ключ-карты. — Вид на озеро. Цинсюань, умоляю, не начинай шопинг хотя бы до завтрашней тренировки, опаздывать нельзя! — Лаоши! — возмутилась девушка. — Я же профессионал! Я начну только после обеда! В холле послышался смех спортсменов. Настрой у всех был жгучим. Фигуристы поднялись на свой этаж и разошлись по комнатам, которые, на радость, оказались соседними. Се Лянь огляделся: номер оказался просторным и светлым. Панорамное окно выходило прямо на темнеющую гладь озера Мичиган, по которой бежали золотистые дорожки от огней набережной. Парень поставил чемодан, выдохнул и позволил себе на минуту просто постоять, глядя вдаль. Рука сама потянулась к карману, где лежала серая карточка. Он достал её, перечитал в сотый раз. «Собери все их аплодисменты. Я соберу их потом для тебя». Пальцы сжали картон чуть сильнее. Тепло разлилось по груди, вытесняя нарастающую тревогу. Сань Лан. За тысячи километров, но вот он, здесь, в кармане, в этих словах. Время летело, и вечером вся команда собралась в ресторане отеля — стильном, с приглушённым светом и лёгкой музыкой. Юйши Хуан заказала отдельный зал, чтобы спортсмены могли расслабиться и познакомиться с соперниками в неформальной обстановке. Она всегда считала, что борьба должна быть только на льду, а за его пределами нужен мир. За столами уже сидели несколько знакомых лиц: японская пара, канадский одиночник, которого Се Лянь помнил по юниорским соревнованиям, и группа американских танцоров, шумно обсуждающих что-то о соревнованиях. Никого из штаба Цзюнь У не было. Им всегда запрещалось ходить на подобные мероприятия, что, конечно, радовало Се Ляня сейчас. — Се Лянь! — Канадец, рослый блондин, махнул рукой. — Давно не виделись! От тебя ни слуху ни духу, вообще в медиапространстве не появляешься. Слышал, у тебя новый штаб? Как оно? Се Лянь шагнул вперёд, и на его лице автоматически включилась нужная маска. Уверенная, дружелюбная, открытая улыбка. Легкий наклон головы. Спокойный, ровный взгляд. Кажется, привычки, появившиеся во время обучения у Цзюнь У, никогда не пройдут. Хотя здесь они были даже полезными. — Маркус. Рад видеть. Да, всё отлично. Лучше, чем когда-либо. Они обменялись парой фраз о тренировках, о льде, о планах на сезон. Маркус был одним из первых фигуристов, с кем Се Лянь познакомился в начале своего пути, ещё в юниорах. Парень всегда был открытым, дружелюбным, и пусть у него не было значимых достижений в спорте, люди, особенно из его страны, любили его. Лёгкая ностальгия накрыла Се Ляня с головой. Хотя что-то в душе не давало покоя, что-то было не так. Его улыбка? Поведение? Но он не хотел путать мысли, так что просто отмёл все сомнения. Всё же много времени прошло с их последней встречи. Все меняются. Этим вечером Се Лянь решил просто наслаждаться и общаться, не думать о плохом. Он был остроумен, лёгок в общении, идеально владел английским. Подошли другие, и он с каждым находил нужный тон. Никакой зажатости, никакой тени прошлого. Только «Ледяной принц» — тот самый, которого помнили по прежним сезонам. Элегантный, харизматичный, уверенный в себе. — Кстати, я тоже в новый штаб перешёл, представляешь? В старом было так себе. А в новом с тренерами хорошо спелся. – Дерзковатая, даже жёсткая ухмылка появилась на лице Маркуса. Не успел Се Лянь расспросить об этом побольше, как к ним подбежал японский фигурист, общий знакомый, который что-то громко и оживлённо стал рассказывать. Всё же вечер был неплохим, даже уютным. Разговоры текли рекой, спортсмены перескакивали с темы на тему. Се Лянь говорил, шутил, расспрашивал коллег о постановках. Смех разливался в ресторанном зале. Единственное — он поймал себя на том, что постоянно, почти рефлекторно, тянется к карману, где лежит записка. Маленький якорь в этом океане чужой страны и чужого внимания. Он не доставал её, просто касался пальцами через ткань брюк. Проверял, на месте ли. Он давно не был в такой обстановке. Около двух лет прошло, как он участвовал в этапе Гран-при. Тогда он был с Цзюнь У, и сокомандниками-конкурентами. От воспоминаний о вечной вражде, недружелюбной атмосфере прошлого Се Лянь слегка дёрнулся. Совсем неуютно. Ши Цинсюань, сидевшая за соседним столиком и поглощавшая креветки, смотрела на него с искренним, почти детским восхищением. Она толкнула локтем сидящую рядом француженку, с которой подружилась буквально час назад. — Смотри, — шепнула она. — Вот это наш Се-сюн. Каким он всегда был. До всего этого… до всей этой гадости. Вот какой он, оказывается. Девушка растерянно кивнула. Возможно, она не совсем осознала суть, а может, она вовсе не поняла ломаный английский Девы Ветра. После ужина, когда группа разошлась по номерам, Се Лянь вышел на балкон. Ветер с озера был пронизывающим, но он не чувствовал холода. Он смотрел на огни далёкого берега, на чёрную воду, сливающуюся с небом, и думал о том, что завтра — первый выход на лёд в этой стране. Первая проверка. Но, кажется, он справляется. Хотя тревога всё ещё клубилась в его душе. — Се-сюн! Он обернулся. Ши Цинсюань стояла в дверях соседнего балкона, закутанная в пушистый халат отеля, с двумя чашками чая в руках. — Ты чего замерзаешь? Я вот выпросила у горничной целую коробку чайных пакетиков. Будешь? — Она протянула ему чашку, и он благодарно кивнул, с трудом взяв чай через балкон. Они стояли рядом, глядя в ночь. Цинсюань, помолчав, тихо сказала: — Знаешь, я сегодня смотрела на тебя в ресторане и думала… Ты был таким… прежним. Безупречным. — Она повернулась к нему, и в её глазах, обычно искрящихся беззаботностью, сейчас была редкая для неё серьёзность. — Я очень рада. Всё получится, Се-сюн. Я знаю. Даже если сейчас ты чувствуешь себя неуютно... Ты пережил и выстоял все ужасные события своей жизни. А значит, легко справишься и с каким-то прокатом! Се Лянь посмотрел на неё. На её веру, такую искреннюю и простую. И ему стало почти физически больно оттого, насколько много эмоций теснилось в его теле. — Спасибо, Ши-мэй, — тихо ответил он, мягко улыбнувшись. Они допили чай молча. Когда Цинсюань ушла греться в номер, Се Лянь ещё долго стоял на балконе, глядя вдаль, сжимая в пальцах серую карточку. Холод пробирал до костей, но он не уходил. Сейчас, оглядываясь назад, он понял, насколько ужасно было в прошлом штабе. И дело даже не в тренировках, не в методах тренеров, а как минимум потому, что вражда и соперничество не утихали ни на миг. Ученики могли «случайно» пнуть чьи-то коньки, «забыть» рассказать об изменениях в расписании или просто насмехаться над неудачами во время тренировок. Се Лянь прикрыл глаза. В голове всплыли воспоминания — шепотки, усмешки, ухмылки, «случайности». Он посмотрел на уже пустующий балкон Ши Цинсюань. Тут же прошлое сменилось настоящим. Ши Цинсюань, вечно весёлая, лёгкая, эмоциональная. Сколько раз они выручали друг друга, сколько раз поддерживали? А этот вечер... Где же вражда? Все так хорошо проводили время, все веселились, общались, поддерживали. А его Сань Лан.... В общем, всё совсем не похоже на прошлое. Ещё год назад он и не думал, что жизнь может так поменяться. Он поднял глаза к небу, где висели те же звёзды, что и над Пекином. И прошептал в пустоту одними губами: — Я соберу, Сань Лан. Для тебя. Всё будет хорошо. В номере он разобрал чемодан. Коньки заняли своё почётное место у окна. Новые бордовые чехлы с сакурой он поставил рядом, на тумбочку, чтобы видеть их утром первыми. Лёг спать почти сразу, но сон не шёл. Перед глазами мелькали лица в ресторане, смех Цинсюань, одобрительные взгляды тренеров. И где-то глубоко, под всей этой мишурой, заскреблась маленькая холодная мысль: «Разве люди примут его?» Нет, пятно прошлого на его имени будет теперь всегда. Как и всегда будет рядом штаб Цзюнь У. Он наверняка встретится в скором времени с кем-то оттуда. С учениками, тренерами. И тогда... Он отмёл эти мысли. Они заполняли его тело такой тревогой, от которой дышать было трудно. Хоть он и старался держаться — перед тренерами, перед друзьями и даже перед Хуа Чэном, себя обмануть не получалось. Как он может выходить на лёд и быть прежним после всего, что было? Он перевернулся на другой бок, нащупал под подушкой край записки и сжал его. Тепло от картона, казалось, просачивалось в пальцы, передаваясь дальше, к сердцу. И наконец дыхание выровнялось. Сон пришёл — тяжёлый, но без кошмаров. Впервые за долгое время в чужой стране, в чужом городе Се Лянь засыпал с чувством, что у него есть куда возвращаться. И это чувство было сильнее любого страха.

***

Сань Лан Как ты? Всё в порядке? Мы только закончили. Смертельно устал. 2:08. Се Лянь прочитал это сообщение лишь утром, проснувшись. В груди приятно защемило, что Хуа Чэн даже при усталости нашёл силы написать.

Доброе утро! Всё хорошо, я в порядке. Надеюсь, ты смог отдохнуть.

Он прикрепил фото со вчерашнего дня — с Ши Цинсюань, с иностранными фигуристами, вид из иллюминатора самолёта и из отеля. Сань Лан Доброе утро, гэгэ. Да, более-менее поспал, сейчас уже скоро вылетаем на игру с Казахстаном. Очень красивые фото, особенно потому что на них есть ты. А что за блондин на третьем фото? Маркус Браун? Се Лянь на миг опешил. То был он, но почему Хуа Чэн спрашивает?

Да, а что такое?

Сань лан Ничего, не переживай. Я просто не ожидал увидеть его там. Мне пора ехать, удачи тебе, гэгэ. Поставив нейтральную реакцию на первое сообщение Хуа Чэна и пожелав удачи в ответ, фигурист стал быстро собираться на завтрак и на последующую тренировку. Он не стал думать о лишнем, хотел быть полностью собранным. Тренировочный зал освещался яркими лучами солнца сквозь окна, людей было немного – лишь знакомые Се Ляню люди из их сборной. Не все из его штаба, но все дружелюбные и привычные. Помимо нескольких фигуристов ТШЦ. Но то были самые тихие из всех тренирующихся там, так что внимания не привлекали. — Се-сюн! Как настроение? – Ши Цинсюань радостно помахала ему рукой и, кажется, была в прекрасном расположении духа. Она кружила у бортика в нетерпении, когда Се Лянь зашёл на каток. — Так, ребятки, разговоры на потом. Время у нас ограничено, сейчас прокатаете короткие программы, после – ОФП, а затем будет тренировка только у мужчин, так что, Ши Цинсюань, можешь вечером идти по магазинам со спокойной душой. – Юйши Хуан, с высоким пучком на голове и одетая в зеленоватый спортивный костюм, быстро раздала указания, мягко улыбаясь. Ши Цинсюань, засияв ярче солнца, кивнула, и вместе со всеми фигуристами заскользила по льду. Се Лянь ощутил знакомый мандраж. Первая тренировка на соревнованиях спустя столько времени. Ощущения были смешанными: он чувствовал то лёгкость, что помогала парить, то тяжесть, что приковывала ко льду. Но лёд есть лёд. Он принял его. Первые круги – разминка, привыкание. Американский каток был чуть жёстче пекинского, лёд – звонче. Се Лянь прислушивался к ощущениям, делал пробные заходы на прыжки. Тройной аксель вышел чистым, высоким. Четверной лутц – с небольшой помаркой на выезде, но он тут же мысленно отметил ошибку и пообещал себе исправить. На трибунах было пусто. Лишь несколько тренеров, пара представителей федерации да редкие зрители, случайно забредшие посмотреть на звёзд. Никто не давил. Никто не сверлил взглядом. К середине тренировки Се Лянь даже расслабился. Смена обстановки, новое место, новая энергетика – это работало на него, а не против. Он поймал ритм, его тело слушалось, а дыхание было ровным. В перерыве, когда спортсмены разошлись по углам попить воды, Се Лянь сел на скамью у бортика и, сам не зная зачем, достал телефон. Пальцы сами потянулись к приложению с фотографиями. Вчерашние снимки… Они были хорошими. Живыми. На них он улыбался, на них была Цинсюань с её дурацкой акулой, на них был виден закат над океаном. Он не выкладывал ничего в свои соцсети почти два года. Там до сих пор висели старые посты, заброшенные, каким заброшенным чувствовал себя он сам. Комментарии под ними он давно отключил, но сам аккаунт не удалил – что-то останавливало. «Может, пора?» – подумал он вдруг. – «Просто напомнить, что я есть. Что я жив. И что я... Буду». Он выбрал три фото: вид из иллюминатора, снимок с Цинсюань и их группой и своё фото на фоне озера, которое успел сделать кто-то из администраторов. Палец завис над кнопкой «Опубликовать». Сердце забилось быстрее. Страх – старый, липкий – поднялся откуда-то изнутри. А что, если?.. А что, если снова начнётся? А что, если... Он нажал. И даже включил комментарии. И сразу же, почти рефлекторно, открыл ленту, чтобы отвлечься, чтобы не смотреть, как набегают первые уведомления. Алгоритм, как всегда, подсунул «интересное». Небольшой спортивный канал, авторитетный в узких кругах, выпустил свежее видео. Се Лянь не сразу понял, почему оно всплыло в рекомендациях. А когда понял, его пальцы, державшие телефон, похолодели. На превью была Линвэнь. Та самая правая рука Цзюнь У. Она сидела в студии, элегантная, с мягкой, почти материнской улыбкой. Заголовок гласил: «Линвэнь: о системе подготовки чемпионов и цене побед». Се Лянь не хотел нажимать. Он знал, что не надо. Но его пальцы уже сделали это за него. Голос Линвэнь лился ровно, спокойно, с той интонацией заботливой учительницы, которая так легко обманывает неискушённых. — …конечно, мы в ТШЦ всегда вкладывали в наших спортсменов не просто силы, а душу. Каждый из них для нас – как родной. — Она сделала паузу, печально улыбнувшись. — И поэтому особенно больно видеть, когда талантливый спортсмен, в которого вложено столько труда, выбирает путь конфронтации вместо работы над ошибками. Ведущий сочувственно кивнул. — Вы имеете в виду историю с Се Лянем? – спросил он с той деланной осторожностью, за которой всегда скрывается жадность до скандала. Се Ляня начало потряхивать. Линвэнь вздохнула. Так вздыхают о неблагодарных детях. — Я не хочу бросать тень на его имя. Правда в том, что не все спортсмены способны выдержать давление высшего уровня. Это колоссальная нагрузка – физическая, психологическая. И иногда психика даёт сбой. Это не стыдно, это человечно. — Она сложила руки на столе, глядя прямо в камеру. — Мы в ТШЦ молимся за его здоровье и надеемся, что он найдёт свой путь. Каким бы он ни был. — А теперь давайте поговорим о недавнем переходе в ваш штаб Маркуса Брауна... Видео длилось ещё минуту, но Се Лянь уже ничего не слышал. Телефон выпал из ослабевших пальцев на скамью. В ушах зашумело, как тогда, в суде, когда адвокат Цзюнь У говорил о его «нестабильности». Та же интонация. Те же слова. Только теперь это было сказано не в зале суда, а на весь мир. С экрана. С заботливым лицом. «Психика даёт сбой». «Молимся за его здоровье». Они не нападали. Они не обвиняли. Они просто… роняли яд в воду. Медленный, вязкий, незаметный. И теперь каждый, кто увидит это видео, будет знать: Се Лянь – сломанный. Ненадёжный. Тот, за кого надо «молиться». Руки начали дрожать. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Тошнота подкатила к горлу, та самая, знакомая, с которой он боролся годами. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Перед глазами плыло. Он встал, отошёл в угол, подальше от всех, и прислонился лбом к холодной стене. Дышать. Надо дышать. Вдох. Выдох. Стена пахла краской и хлоркой. Это помогало. Немного. Телефон снова завибрировал – уведомления от Instagram. Лайки, комментарии. Кто-то писал: «С возвращением!», кто-то: «Ты лучший!». Он не мог на это смотреть. Он зачем-то открыл сообщения. Хуа Чэн не отвечал. Последняя переписка висела мёртвым грузом. Се Лянь набрал его номер. Гудок. Два. Три. Четыре. Пять… — Алло? – Голос Хуа Чэна прозвучал далёко, сквозь шум. На фоне слышались голоса, чей-то смех, лязг металла – раздевалка, сборы. — Сань Лан... – выдохнул Се Лянь, и в этом одном слове было столько всего, что он сам испугался. — Гэгэ? – Голос Хуа Чэна мгновенно изменился, стал собраннее, тише. — Что случилось? Ты дрожишь? — Нет... Всё в порядке. Просто... – Се Лянь зажмурился. – Просто захотел услышать твой голос. Как ты? Пауза. На фоне кто-то крикнул: «Чэн, выходи!», и Хуа Чэн прикрыл трубку, что-то ответив. — Устал, – признался он, возвращаясь. – Сборы, тренировки, всё как обычно. Соскучился, гэгэ. Очень. – Его голос стал мягче. — Как ты там? Как лёд? — Лёд... – Се Лянь посмотрел на пустую арену. – Лёд нормальный. Чужой, но ничего. Город красивый. — Ты странно говоришь, – тихо заметил Хуа Чэн. — Что-то случилось? Только честно. Се Лянь открыл рот, чтобы рассказать. Слова уже вертелись на языке: про видео, про Линвэнь, про этот удушливый, липкий страх. Но за спиной Хуа Чэна снова зашумели, кто-то позвал его настойчивее. У них игра через пару дней. У них сборы. У них своя битва. — Ничего, – выдохнул Се Лянь, заставляя голос звучать ровно. – Всё хорошо. Просто устал после перелёта. Иди, тебя зовут. — Гэгэ... — Правда. Иди. И выиграйте там. Молчание. Долгое, тяжёлое. — Хорошо, – наконец сказал Хуа Чэн. — Но я позвоню позже. Обязательно. Держись. — Держусь, – прошептал Се Лянь, понимая, что трубка уже пуста. Он опустил телефон. Чувство одиночества накрыло его с новой силой. Хуа Чэн был далеко, занят своей войной. А он здесь, один, в чужой стране, с этим ядом, который только что влили ему в уши. Следующая тренировка была вечером. Се Лянь заставил себя поесть – через силу, почти не чувствуя вкуса. Вернулся в номер, пытался отдохнуть, но мысли метались, как бешеные. Он снова открыл телефон. Видео Линвэнь уже набрало сотни тысяч просмотров. Комментарии были разные: кто-то писал «бедный Се Лянь», кто-то – «а я всегда говорил, что с ним что-то не так», кто-то опровергал и защищал, но их защита тонула в общем шуме. Он закрыл приложение. Выдохнул. Попытался внушить себе: это просто пост, просто случайность. Ты здесь, чтобы кататься. Ты здесь, чтобы побеждать. Но семя сомнения и паники уже проросло. Оно сидело где-то под рёбрами, холодное и колючее, и тихо ждало своего часа. Вечером он вернулся на каток. Вторая тренировка была только для мужчин-одиночников. Народу собралось немного – человек десять. Те, кто записался на это время. Се Лянь переоделся механически, вышел на лёд, начал разминку. И увидел её. Линвэнь сидела на трибунах, не в центре, а сбоку, почти незаметно. Рядом с ней – фигуристы китайской и канадской сборных. Она что-то объясняла им, показывала жестами, улыбалась. А потом подняла голову. Их взгляды встретились. Линвэнь не ухмыльнулась. Не отвела глаза с презрением. Она просто… кивнула. Коротко, спокойно, почти вежливо. И снова вернулась к своим спортсменам. Этот кивок был страшнее любого плевка. Се Лянь почувствовал, как пол уходит из-под ног. Лёд стал зыбким, неровным. Сердце заколотилось где-то в горле. Он отвернулся, сделал глубокий вдох, попытался сосредоточиться на движении. Прыжки. Надо делать прыжки. Он зашёл на четверной сальхов. Толчок – слишком слабый. Недокрут. Приземление на две ноги, неуверенное. Он выругался про себя, отъехал, попробовал снова. Тройной аксель – с помаркой, руки пошли не туда. Четверной флип– падение. Жёсткое, глухое, обжигающее колено. На трибунах кто-то шептался. Или ему казалось? Ему всё время казалось, что они говорят о нём. Обсуждают видео. Перешёптываются: «Это он? Тот самый? Психически нестабильный?» Он слышал своё имя – или ему чудилось? Он видел боковым зрением, как Линвэнь что-то записывает в планшет. Она записывает его ошибки? Его провалы. Его слабость. Жар сменялся холодом. Руки дрожали, когда он вытирал пот со лба. Ноги стали ватными. Он поймал себя на том, что смотрит на трибуны слишком часто, выискивая её взгляд, проверяя, смотрит ли она. Смотрела. Всегда смотрела. С тем же спокойным, оценивающим, почти материнским выражением. Это был холодный, расчётливый удар. Без криков, без скандала. Просто присутствие. Просто напоминание. Просто яд, капающий медленно, но верно. К концу тренировки Се Лянь выжал из себя всё, что мог. Несколько прыжков удались, но радости не было. Он чувствовал себя выпотрошенным, пустым, разбитым. Когда он уходил со льда, его трясло. Юйши Хуан лишь покачала головой. В раздевалке он долго сидел, уставившись в одну точку. Вода в душе была горячей, но не согревала. Он смотрел на свои руки, на шрамы, на недавно зажившие раны и думал о том, что всё возвращается. Что прошлое настигло его даже здесь, за океаном. Ожидаемо, но всё же. Он достал телефон. Сообщений от Хуа Чэна не было – наверное, у них тоже была вечерняя тренировка или подготовка к игре. Он не стал писать сам. Не хотел грузить. Не хотел, чтобы его жалели. Вместо этого он открыл фотографии, которые выложил утром. Лайков было много, комментарии – в основном тёплые. Люди радовались его возвращению. Люди не знали, что происходит за кулисами. Но не только анонимные комментаторы — самые близкие Се Ляню люди не знали, насколько тяжела его война с самим собой. Он закрыл глаза и прижал телефон к груди. Там, в кармане куртки, лежала серая карточка. Се Лянь сжал её в пальцах так, что она чуть не порвалась. Собрать аплодисменты. Выиграть. Он должен попытаться. Ради себя. Ради тех, кто в него верил. И ради того, кто ждал его там, за океаном, сжимая в руках свою клюшку и свою веру в него.

***

Утро в Чикаго встретило его серым небом и мелким, противным дождём, барабанившим по стеклу. Се Лянь проснулся задолго до будильника – с первыми лучами света, которые так и не пробились сквозь плотную облачность. Он лежал, глядя в потолок, и пытался уговорить своё тело слушаться. Ночью он почти не спал. Каждый раз, закрывая глаза, он видел этот кивок. Спокойный, почти вежливый. И голос Линвэнь, вплетающийся в тишину: «Психика даёт сбой... Мы молимся за его здоровье». Он сел на кровати, обхватил голову руками. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, заставляя остановиться. Получалось плохо. Завтрак прошёл мимо него. Он механически жевал овсянку, слушал щебетание Ши Цинсюань о том, какие красивые сегодня будут костюмы, как она будет болеть за него с трибун, и кивал в нужных местах. Юйши Хуан бросила на него внимательный взгляд, но ничего не сказала – только подлила ему чай. Телефон завибрировал. Он чуть не выронил ложку, хватаясь за него. Сань Лан Доброе утро, гэгэ. Как настроение перед стартом? Помни: ты выходишь не доказывать что-то кому-то. Ты выходишь кататься. Для себя, для тех, кто в тебя верит. Для меня. Се Лянь смотрел на экран, и строчки плыли перед глазами. Он прикусил губу, сдерживая что-то, что подкатывало к горлу.

Доброе утро. Всё будет хорошо. Как ваша игра?

Ответ пришёл почти сразу. Сань Лан Выиграли. 4:2. Я забил две. Но это мелочи. Главное, чтобы у тебя всё получилось. Позвоню вечером, как освобожусь. Ты справишься, гэгэ. Я знаю. Се Лянь улыбнулся – впервые за утро. Коротко, криво, но улыбнулся.

Поздравляю. Горжусь тобой.

Он убрал телефон и посмотрел в окно. Дождь не прекращался.

***

Вечером ледовая арена гудела привычным предсоревновательным шумом. Зрители заполняли трибуны, судьи занимали свои места, тренеры давали последние наставления. Се Лянь сидел в раздевалке, натягивая костюм для короткой программы. Темный с серебряными вставками, строгий, элегантный. Сегодня он не чувствовал ничего. Руки двигались сами собой: коньки, шнуровка, проверка лезвий. Выход на лёд для разминки прошёл как в тумане. Он видел лица других фигуристов, но не запоминал их. Слышал музыку, но не различал мелодий. Тело работало на автомате, и это было единственное, что спасало. Юйши Хуан появилась за пять минут до выхода. Она ничего не говорила о технике. Просто села рядом, помолчала, а потом сказала: — Ты готов, я знаю это. Твоё тело знает это. Просто дай ему делать свою работу. Все дурные мысли из головы гони! Се Лянь кивнул. Слова отскакивали от него, не проникая внутрь. Где-то под рёбрами сидел тот самый холодный ком, который появился вчера, когда он увидел Линвэнь на трибунах. И чувство неполноценности лишь росло. Когда объявили выход Маркуса Брауна, Се Лянь стоял у бортика, в зоне ожидания. Канадец скользнул на лёд под аплодисменты – местная публика любила его. Линвэнь, элегантная, в строгом костюме, заняла место у тренерского бортика. Она даже не смотрела в сторону Се Ляня – полностью сосредоточилась на своём спортсмене. Се Ляня внезапно словно прошибло током. Линвэнь. Маркус. Вот в какой новый штаб перешёл Браун. И, кажется, на встречу в ресторане ему разрешили пойти только из-за Се Ляня. Поприветствовать, можно сказать. Они давили, специально. Се Лянь, уходя из ТШЦ, думал, что всё, конец. Что единственное, что его может преследовать – воспоминания и упоминания в интернете. Но правда оказалась в том, что всё подстроено. Цзюнь У намерен удушить Се Ляня, медленно, постепенно. Он дал ему последний спокойный вдох, когда тот ушёл к другому тренеру, но больше воздуха не будет. Браун катался хорошо. Чисто, вполне технично, без души, но хорошо. Четверной лутц – идеально. Каскад – идеально. Вращения – на хорошие уровни. Когда музыка стихла, зал взорвался аплодисментами. Маркус улыбнулся, послал воздушный поцелуй трибунам и, проходя мимо Се Ляня, бросил коротко, одними губами, чтобы никто не услышал: — Посмотрим, на что ты способен без своего великого тренера, принц. Се Лянь даже не повернул головы. Он смотрел прямо перед собой, на лёд, на котором сейчас сновали flower girls, собирая игрушки. Внутри него было пусто. И эта пустота была страшнее любой боли. Он снял чехлы. Бордовую ткань с сакурой аккуратно положил на скамью — пусть ждут. Коньки блеснули под лампами. Лёд ждал. Выход на арену был как шаг в другой мир. Ослепительный свет прожекторов, холодный воздух, гул трибун, которые вдруг стали тише, когда его объявили. «Представляем участника из Китая — Се Лянь!» — Се Лянь, спокойно. Забудь о том, что происходит вне льда. Ты — фигурист.– Юйши Хуан держала его за руки через борт, давая наставления. Она видела, что что-то не так. Она знала, что заботит мысли воспитанника. Но понимала, что докричаться не получится. Так что просто старалась успокоить.– На вращениях считай обороты, на прыжках спокойно, корпус вперёд не уводи. Давай, удачи. Юйши Хуан отошла, успокаивая дыхание. Она старалась держаться спокойно, но... Ох, она уже готова сама выйти на лёд и откататься! За Се Ляня у неё болела душа, как за сына родного. Она не раз вспоминала, как тот пришёл к ним в ледовый дворец летом. Бледный, с синяками под глазами, голос слабый. Он рассказал ей всё как было. Выпалил как на духу. Сказал, что не сможет бросить фигурное катание и что хочет продолжить, но уже под руководством Юйши Хуан. Тогда женщина обняла его и сразу подготовила все документы. Нет, она приняла его не из жалости. Она приняла его, потому что она та, кто горит желанием освещать таланты, взращивать их. И, конечно, она не раз видела Ледяного принца на соревнованиях. Она видела отношение тренеров к нему. И сердце её болело за тогда ещё ребёнка. Аплодисменты. Вежливые, тёплые. Американская публика всегда была щедра на приём. Се Лянь вышел в центр, поклонился, занял стартовую позицию. В груди колотилось так, что, казалось, это видно через свитер. Музыка началась. Первые аккорды — его произвольная в этом сезоне была поставлена под «Grandioso» Эдвина Мартона. Мощная, величественная, требующая полной отдачи. Он начал движение. Первые секунды мышечная память работала безупречно. Дуга, шаги, подготовка к прыжку. Тройной аксель — его коронный элемент, тот самый, который он штамповал на тренировках с закрытыми глазами. Заход, толчок... И в этот момент что-то случилось. Падение. Лёд встретил его жёстко, холодно, оглушающе. Се Лянь лежал, глядя в серый потолок арены, и не понимал, как это произошло. В ушах гудело. Зрители ахнули – кто-то сочувственно, кто-то разочарованно. Через долю секунды он встал. Бледный, как полотно. Ноги дрожали. Он сбился всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы потерять нить. Где он в музыке? Он не знал. Ноги сделали шаг не туда. Руки дёрнулись. Музыка продолжалась. Он должен был ехать дальше. Дорожка. Вращение. Что там дальше? Он не помнил. Чёртова хореография вылетела из головы, вытесненная паникой и этим проклятым голосом. Каскад четверной лутц – тройной риттбергер. Он зашёл на него с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку. Толчок – слишком резкий. В воздухе он понял, что не докрутит. Приземление – на две ноги, грязное, неуверенное. Сбавка. Минус GOE. Чтобы не терять каскад, он сделал тройной тулуп вместо риттбергера, который уже никак невозможно было вписать. Четверной сальхов. Та же история. Недокрут, помарка на выезде, едва устоял. Оставшуюся часть программы он просто дотерпел. Механически, без чувств, без души. Когда музыка стихла, он стоял в центре льда, тяжело дыша. Аплодисменты были вежливыми, но жидкими. Люди не понимали, что случилось. Они видели падение, ошибки, пустые глаза. Се Лянь покинул лёд, даже не взглянув на Линвэнь. Не нашёл смелости. Но он чувствовал её взгляд – спокойный, удовлетворённый. Она не улыбалась. Она просто смотрела. Как смотрят на подтверждение своей правоты. В Kiss and Cry Юйши Хуан сидела рядом с ним, положив руку ему на плечо. Она не ругала. Не утешала. Просто была рядом. — Дыши, – тихо сказала она. – Просто дыши. Мы разберёмся. Баллы вышли на экран. 78.34. Унизительно низко для него. Компоненты судьи не пожалели. Десятое место после короткой программы. Пропасть между ним и лидерами. Маркус Браун с результатом 96.45 поднялся на третье место. Он улыбался в камеру, махал рукой, а Линвэнь стояла рядом, элегантная, довольная, и поправляла ему воротник костюма. Мать-наседка. Заботливый тренер. Никто не знал, что скрывается за этой картинкой. Се Лянь смотрел на табло, и цифры расплывались перед глазами. — Я… я не понимаю, – выдавил он, когда они отошли в сторону. – Я готовился. Я всё делал. Почему… Юйши Хуан остановилась и посмотрела на него в упор. В её взгляде не было жалости – была сталь. — Потому что ты катался не на льду, а в своей голове, – сказала она жёстко, но без злости. – Я видела, как ты смотрел на трибуны перед выходом. Я видела, что с тобой происходит. Ты позволил им залезть к себе в голову, Се Лянь. И это страшнее любого падения. Он молчал, не в силах возразить. — Завтра произвольная, – продолжила она. – Ты можешь провалиться ещё сильнее. А можешь выйти и наплевать на всё, что они говорят. Выбор за тобой. Я не могу кататься за тебя. Никто не может. Она похлопала его по плечу и отошла, оставив его одного в коридоре. Се Лянь стоял, прислонившись к холодной стене, и смотрел в пустоту. Мимо проходили люди – спортсмены, тренеры, журналисты. Кто-то бросал сочувственные взгляды, кто-то отворачивался, делая вид, что не заметил. Он был невидимкой. Провалившимся невидимкой. Он не справился. Он навсегда сломан и никогда не станет прежним.

***

В отель он вернулся уже ближе к полуночи. Дождь кончился, но небо осталось тяжёлым, свинцовым. В номере было темно – он не стал включать свет. Сел на кровать, потом сполз на пол, прислонившись спиной к стенке. Телефон молчал. Он смотрел на экран, надеясь увидеть сообщение от Хуа Чэна, но там было пусто. Наверное, у них тоже тренировки. Или празднование победы. Или просто он занят. У него своя жизнь, свои игры, свои победы. А у Се Ляня – только этот холодный пол и пустота в груди. Правильно про него говорили – божество неудачи, а не льда. Никому не стоит связываться с ним. Он закрыл глаза. И тут же в голову хлынуло: аплодисменты Маркусу, кивок Линвэнь, цифры на табло, шепоток за спиной. «Психика даёт сбой... Мы молимся за его здоровье...» Дышать стало тяжело. Воздух вдруг стал вязким, как патока. Он попытался вдохнуть глубже – и не смог. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Сердце заколотилось, выскакивая из ритма, стуча где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Паническая атака. Он знал это чувство. Оно приходило к нему много раз – после смерти родителей, после суда, после особенно тяжёлых ночей. Но такой силы – давно не было. Тело затрясло. Его трясло так, что зубы стучали. Он вцепился пальцами в пол, пытаясь найти опору, но пол был гладким, холодным, чужим. Стены двигались – или ему казалось? Комната сжималась, давила, душила. Он не мог дышать. Совсем. Воздух не проходил в лёгкие, упирался в спазм, и Се Лянь чувствовал, что задыхается. По-настоящему, физически задыхается. В отчаянии он схватил телефон. Пальцы не слушались, экран прыгал перед глазами. Не успел он набрать номер, как Хуа Чэн сам позвонил ему. — Гэгэ? Голос Хуа Чэна прозвучал неожиданно близко, но сквозь шум в ушах он казался далёким, приглушённым. Се Лянь открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный выдох. — Гэгэ? – В голосе Хуа Чэна мгновенно появилась тревога. – Ты где? Как ты? Я... Смотрел прокат. — Я... – Се Лянь сглотнул, пытаясь протолкнуть воздух в лёгкие. – Я в номере. Всё... всё нормально. — Не нормально. Я слышу, как ты дышишь. – Голос Хуа Чэна стал резче, собраннее. – Что происходит? Се Лянь зажмурился. Он не хотел этого разговора. Не хотел, чтобы Хуа Чэн знал, как он слаб, как рассыпается здесь, в чужой стране, под чужим небом. Но тело не слушалось, дыхание не выравнивалось, и паника сжимала горло всё сильнее. — Ничего... просто... – Он всхлипнул, сам того не желая. Горячие слёзы текли по щекам. – Просто тяжело. Пауза. На фоне у Хуа Чэна было тихо – видимо, он отошёл куда-то, где можно говорить. — Тяжело, – повторил Хуа Чэн. Голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось напряжение. – Тяжело, но ты не говоришь. Тяжело, но ты не звонишь. Тяжело, но ты носишь всё в себе, пока не лопнешь. — Я не... – начал Се Лянь, но Хуа Чэн перебил. — Сегодня звонил. Голос был странный. Ты сказал, что всё в порядке. Я поверил. – В голосе появилась горечь. – А сейчас ты задыхаешься в номере один. И я за тысячи километров. — А что я должен был сказать? – выдохнул Се Лянь, и в его голосе прорезалась злость. Злость на себя, на ситуацию, на эту безысходность. – Что я разваливаюсь? Что Линвэнь здесь и смотрит на меня, как на подопытного? Что Маркус, который, оказывается, теперь тренируется у Цзюнь У, собирает все аплодисменты, а я падаю с акселя, потому что у меня руки трясутся? Тишина. Потом Хуа Чэн тихо, почти неслышно выдохнул. — Линвэнь его сопровождает? — Да. Кивает мне. Так мило, так заботливо. – Се Лянь засмеялся, и смех вышел жутким, надтреснутым. – А вчера она дала интервью. Рассказывала, как они в ТШЦ вкладывали в меня душу. И что моя психика дала сбой. Что они молятся за моё здоровье. — Сука, – выдохнул Хуа Чэн. Впервые за всё время знакомства Се Лянь услышал в его голосе такую открытую, сильную ярость. – Эта мразь... — А что я могу сделать? – Се Лянь снова всхлипнул, уткнувшись лбом в колени. – Ничего. Они не нападают. Они не обвиняют. Они просто... капают. Медленно. И все вокруг думают: «Бедный Се Лянь, сломанный, ненормальный». А я здесь, на другом конце света, один. — Ты не один. — Один! – выкрикнул Се Лянь, и голос его сорвался. – Ты там, у тебя своя жизнь, свои игры, своя команда. А я здесь, и каждый раз, выходя на лёд, я чувствую, как они смотрят. Как ждут, что я упаду. Как считают меня слабым. И знаешь что? – Он задохнулся на мгновение. – Они правы. Я слабый. Я разваливаюсь. Я не могу с этим справиться. — Не смей так говорить, – голос Хуа Чэна стал жёстким, почти ледяным. – Ты не слабый. Ты прошёл через такое, что любой другой давно бы сломался. И ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. — Борюсь? – Се Лянь горько усмехнулся. – Я сижу на полу в номере, задыхаюсь от паники и не могу встать. Это называется борьбой? — Это называется жизнью, – отрезал Хуа Чэн. – Это называется — быть человеком. У всех бывают моменты, когда кажется, что всё рушится. Разница в том, что одни остаются лежать, а другие встают. И ты всегда вставал. — А если я не встану? – тихо спросил Се Лянь. – Если в этот раз не смогу? Хуа Чэн молчал. Долго, слишком долго. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, будто он с трудом подбирал слова. — Тогда я приеду. Брошу всё к чёрту и приеду. И буду сидеть с тобой на этом полу, пока ты не сможешь дышать. — Не надо, – выдохнул Се Лянь. – У тебя игра. У тебя команда. Ты не можешь... — Я могу, – перебил Хуа Чэн. – Я всё могу, когда речь о тебе. Но... – Он запнулся. – Но ты не даёшь мне. Ты не звонишь, не говоришь, закрываешься. Я узнаю обо всём последним, когда ты уже на грани. — А что я должен делать? – в голосе Се Ляня снова прорезалась злость. – Звонить тебе каждый раз, когда мне страшно? Ныть в трубку, жаловаться на жизнь? Ты не психотерапевт, а... — А кто я? – вдруг тихо спросил Хуа Чэн, вновь перебив. Голос его звучал глухо, с непривычной, надломленной нотой. – Скажи мне, гэгэ. Кто я для тебя? Се Лянь замер. Вопрос повис в воздухе между ними, тяжёлый, как бетонная плита. — Ты... – начал он и запнулся. Слова застряли в горле. Кто? Друг. Тот, кто всегда рядом. Тот, чьи сообщения он ждёт. Тот, в чьей квартире он впервые за долгие годы почувствовал себя в безопасности. Тот, чьи объятия до сих пор горят на коже. Но как это назвать? Он не знал. Боялся знать. — Ты... мой друг, – выдохнул он наконец, и в голосе его не было уверенности. Тишина. Долгая, давящая. Когда Хуа Чэн заговорил снова, голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Друг, – повторил он. – Я друг, который узнаёт о том, что тебе плохо, только когда ты уже задыхаешься. Я друг, который может догадываться лишь по обрывкам фраз и странным взглядам. Я друг, которому ты улыбаешься, когда рядом другие, и отворачиваешься, когда остаёмся вдвоём. — Это неправда, – прошептал Се Лянь. — Правда, – голос Хуа Чэна стал тише, но от этого не менее пронзительным. – Ты думаешь, я не вижу? Ты доверяешь мне ровно настолько, чтобы я не ушёл. Но не настолько, чтобы я мог войти. Ты всегда оставляешь себе путь к отступлению. Всегда держишь дистанцию. Гэгэ, я приму тебя любым, хоть вечность закрывайся. Но... – Хуа Чэн тихо выдохнул. – Я хочу не успокаивать тебя. Я хочу помогать тебе, хочу, чтобы ты даже не думал расстраиваться. Но ты не даёшь. Се Лянь хотел возразить, хотел сказать, что это не так, что Хуа Чэн ошибается. Но слова застревали. Потому что где-то глубоко, в самой тёмной части сознания, он знал – это правда. — Я не виню тебя, – продолжил Хуа Чэн, и в голосе его появилась усталость, глубокая, въевшаяся под кожу. – Я понимаю, почему ты такой. — Тогда зачем ты... – начал Се Лянь, но Хуа Чэн перебил. — Затем, что я устал. – Голос его дрогнул впервые за весь разговор. – Я устал быть снаружи. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Мне больно от того, насколько я бессилен. Что я ничего не могу сделать. Ничего. — Сань Лан... — Я не прошу невозможного, – голос Хуа Чэна снова стал ровным. – Я не прошу тебя стать другим за одну ночь. Я просто... я просто хочу, чтобы ты хотя бы попытался. Чтобы, когда тебе плохо, ты не вспоминал обо мне в последнюю очередь. Чтобы, когда ты боишься, ты не молчал, пока не сломаешься. Прошу лишь дать возможность быть рядом. Пауза. Длинная, бесконечная. — Но, видимо, я прошу слишком многого, извини, – тихо добавил Хуа Чэн. — Нет, – выдохнул Се Лянь. – Ты не просишь слишком многого. Просто я... я не умею. Я не знаю, как это делается. Как открыться, когда внутри – сплошные шрамы. Как доверить кому-то самое страшное, зная, что этим могут воспользоваться. — Я бы не воспользовался, – очень тихо сказал Хуа Чэн. — Я знаю, – прошептал Се Лянь. – Я знаю, Сань Лан. Но знание головой и чувство внутри – это разные вещи. Моё тело, мои рефлексы, моя дурацкая защита – они включаются раньше, чем я успеваю подумать. Я не хочу никого нагружать... Тем более тебя. Он замолчал, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. — Я не хочу тебя терять, – сказал он наконец. – Ты — единственное хорошее, что случилось со мной за последние годы. И я боюсь, что если я... если я впущу тебя слишком глубоко... я не выдержу, если ты уйдёшь. Тишина. Долгая, тяжёлая. Потом Хуа Чэн выдохнул – и в этом выдохе было столько боли, что Се Ляню показалось, будто того ударили. — Я не уйду, – сказал он тоном твёрже камня. — Ты... Разве я когда-нибудь помогал тебе? Ты всё время меня выручаешь, поддерживаешь... И я не могу... – голос Се Ляня становился всё тише. — Гэгэ. Ты даже не понимаешь, как помогаешь другим. Ты не замечаешь, как освещаешь жизни людей вокруг себя. И мне... Ты подарил надежду. — Я... не могу... Не могу рассказать о своих переживаниях. Мне страшно даже самому вспоминать... То, что было в прошлом, то, что было у Цзюнь У... После долгого молчания Хуа Чэн всё же аккуратно спросил: — А что было в штабе Цзюнь У?