Под сводами безмолвия

— Мне не нравится эта идея. — А я думаю, норм. — А мне всё равно, — грубый, низкий голос профессора разрезал шум. Всё стихло мгновенно, словно кто-то выключил звук. — Я не выставляла на голосование это предложение. Ноа вскинул бровь, ухмыляясь так, будто решил проверить её терпение. — Так вы всё-таки предлагаете? Женщина скользнула по нему взглядом — тяжёлым, недовольным, мысленно сплетая венок из цветов для его могилы. — Я не предлагаю, Ноа. Я решаю. А вы — исполняете. Разница должна быть очевидной даже тебе. Он дёрнулся, но язык прикусил. Профессор вновь повернулась к отряду, сложив руки на груди — металлический жест, лишённый эмоций. — На чём мы остановились? Каин нахмурился: — Мне кажется, это жестоко. Прихожане и так под влиянием. Мы достаточно ими играем в наших целях. — Кто бы говорил о жестокости, — бросила Донован, даже не поворачивая головы. Ангел едва заметно скривился, но она продолжила, словно не слышала его вовсе: — В Роткове нарастает напряжение. Люди мёрзнут, голодают, смертность растёт. Они начинают задавать вопросы. Это плохо. Очень плохо. Умные вопросы — признак того, что у них ещё осталась энергия. Ноа скептически скосил глаза: — Так что мы делаем? Усыпляем их? — Нет. Мы даём им надежду. Очень удобно управляемый наркотик, между прочим. Анна фыркнула, поправляя очки. — И Лэйн — главный дилер? Профессор медленно, лениво подняла бровь: — Наконец-то ты подумала головой, Анечка. Да. Люди её обожают. Или боятся. Иногда это одно и то же. — То есть мы идём туда… раздавать варежки? — ноющим тоном уточнил Ноа. — Если надо — и варежки. Всё, что заставит толпу прижаться ближе. Грег прокашлялся: — Мы доставляем одежду, еду, помогаем детям, старикам. Так? — Да, Грег. — Донован кивнула. — И делайте это так, чтобы у каждого идиота в Роткове в голове возникла одна единственная мысль — прийти к Лэйн. Она повернулась ко мне, прищурившись. Я ощутила, как этот взгляд снимает с меня кожу. — Улыбайся. Но не слишком. Говори мало. Но мягко. Не думай. Это моё. Я кивнула — коротко, глупо, слишком послушно. — Какой состав? — Дмитрий выпрямился, засовывая руки в карман. — Стандартный, — ответила женщина. — Ты, Грег, Ян, наша парочка, плюс крылатые. Холодные пальцы скользнули по виску, убирая волосы назад, касаясь губ. — Ты, Дмитрий, отвечаешь за порядок. Грег — за логистику. Ян — за безопасность и контроль толпы. Крылатые — сопровождение и наблюдение сверху. Пауза — тяжёлая, как перед выстрелом. — А Лэйн — центр. Несколько пар глаз разом повернулись на меня. Тишина упала тяжёлым глухим комом. Ноа фыркнул, переводя внимание на себя: — А мы, простите, тогда кто? Декорации? Обслуживающий персонал? — Наконец-то сообразил, — спокойно произнесла женщина. — Да. Вы — фон. Она — смысл. Привыкайте. От того, как она выделяла меня среди остальных, становилось… тревожно. Казалось, профессор делала это не ради святости миссии, а из-за какого-то своего извращённого удовольствия. И от этой мысли хотелось спрятаться. Лестер обречённо протянул: — Ох… а можно я останусь здесь? — Нет, — отозвались одновременно трое: Дмитрий, Анна и Донован. Женщина продолжила, абсолютно не впечетлённая их синхронностью. — Лестер, твоя задача — распределение по спискам. Убедись, что тёплые вещи получают те, кому они действительно нужны. — И как мне это определить? — уныло спросил он. — По глазам, — буркнул Грег. — Если человек дрожит — дай ему куртку. Донован холодно добавила: — Если человек дрожит, но врёт — дай ему по лицу и забери куртку обратно. Анна усмехнулась. Ян поднял руку, будто боялся быть укушенным: — А что делать, если люди начнут… ну… слишком активно радоваться? — Ян, это не концерт, — покачал головой Ноа. — Они не будут кидать в тебя лифчики. — Откуда ты знаешь?! — возмутился парень. Профессор устало выдохнула, словно этот разговор стоил ей десяти лет жизни: — Если кто-то вздумает слишком радоваться — допускайте. Радость — тоже инструмент. Анна хмыкнула: — Вас бы на лекции по эмпатии… — Убила бы через пять минут, — сухо отрезала женщина. Комната мгновенно притихла. Воздух стал плотнее. — Повторяю: ваша задача — не спасать мир, — сказала она медленно. — Ваша задача — поддерживать его на том уровне, где он хотя бы стоит и не падает. А для этого людям нужен объект веры. На данный момент — это Лэйн. Она вновь повернулась ко мне — на этот раз прямо, точно, без возможности уйти. — Если будут задавать сложные вопросы, не пытайся быть честной. Будь осторожной. Люди восхищаются тобой, пока ты — образ. Станешь слишком человеческой — сожрут. — Страшно, — Каин тихо, мрачно произнёс, — насколько хорошо вы в этом разбираетесь. — Опыт, — пожала плечами Донован. — Набирается, когда тебя сто лет подряд пытаются убить. Она метнула в меня короткий взгляд — колкий, с намёком. Вспышка воспоминания о том дне, когда я в неё стреляла, прожгла меня изнутри. Я прикусила губу и опустила голову. — Ещё вопросы? — спросила безразлично. Все покачали головами синхронно и покорно, почти благоговейно. Женщина медленно кивнула — холодно, но… на долю секунды в этом было что-то, похожее на одобрение. — Хорошо. Не наделайте глупостей. Иначе распну вас, как Иисуса. Где-то раздался общий вздох. Я подняла взор, последний раз цепляясь за неё глазами. Профессор обвела отряд взглядом… и задержалась на мне. Мои губы дрогнули — крошечное, почти детское подобие улыбки. Она это увидела. И проигнорировала. — Стимулирующая поддержка населения, — Ноа тихо буркнул. — «Стимулирующая»… красиво говорят, гады. *** Облако горячего пара выскользнуло из-под приоткрытых губ и сразу растворилось в морозе. Я проводила взглядом за Грегом — он шёл рядом с женщиной, кутанной в старое, серое пальто. Она крепче прижимала к груди малыша, накрывая его шарфом почти полностью. — Осторожно, ступенька, — тихо сказал парень и коснулся её лопатки, позволяя пройти вперёд. Женщина благодарно кивнула, не скрывая усталости. Вокруг каждый из наших был чем-то занят. Ян наклонился к пожилому мужчине, выдавая теплое одеяло: — Очень хорошо греет. Оно из шерсти. Да, овечьей. Мгновенно холод отступает. Ноа растягивал на морозе огромный термос, раздавая горячий чай. — Осторожно, не обожгитесь, — повторял он каждому, хотя сам делал вид, что ему плевать. Но руку людям всё же придерживал аккуратно, чтобы не пролили. Анна разговаривала с группой детей — показывала, как застёгиваются новые пуховики. — Затяни шнурок, вот, видишь? Чтобы ветер не задувал. Молодец. Даже Каин, казалось, смягчился. Он что-то тихо говорил мужчине, рассказывая про службу в нашем храме. Порывы ветра приносили десятки голосов — глухих, усталых, но оживлённых. Люди благодарили, спорили, что-то рассказывали друг другу. Всё смешивалось в единый шум. Я спрятала пальцы глубже в рукава чёрного гольфа, перекинула волосы за плечо — и заметила маленькую девочку перед собой. Она стояла молча, прижимая к груди потрёпанную игрушку. Большие глаза светились любопытством — ребенок рассматривал ангелов за моей спиной. Я тепло улыбнулась ей и присела на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. На её щеках ярко выделялся румянец от мороза. — Привет, — мягко сказала я. — Как тебя зовут? Она не ответила, всё ещё наблюдая за крылатыми. Я проследила за её взглядом: Ангелы стояли чуть подаль, каждый увлечённый своим делом. Их величественные крылья едва заметно подрагивали от порывов сквозняка. Я повернулась к девочке: — Красивые, правда? И сильные. Они мои друзья. Наконец маленькие глаза перевелись на меня — медленно, будто с осторожностью. — Это Каин и Авель, — сказала я тихо. Девочка подняла игрушку, показывая мне. Я улыбнулась: маленькая кукла с оторванной пуговицей вместо глаза. — Она твой друг тоже? — спросила я. — Да, — наконец ответила. Голос тихий, почти шёпот. — Мы спим вместе, когда мне страшно. Я взяла игрушку в руки — аккуратно, чтобы не повредить. — Очень милая. — Это подарок. Мама нашла. — Ничего себе, — я искренне удивилась. — Тогда она настоящая путешественница. Девочка едва заметно улыбнулась. Спрятала дрожащие пальцы за спину, словно пытаясь скрыть, что ей холодно. Я положила куклу на ближайший стул и полезла в коробку, цепляясь взглядом за палитру цветов. Выняла одну пару варежек — яркие, разноцветные, как праздничное конфетти. — Смотри, у меня для тебя тоже есть подарок. Девочка посмотрела на них с интересом. — Можно? — мягко спросила я, прежде чем коснуться её кисти. Она кивнула. Я взяла крем, выдавила каплю и растёрла на пальцах. Коснулась её ладоней — кожа была ледяной. Медленно, осторожно растирала крем, пока под ним не проступило лёгкое тепло. Затем укутала её руки в сухие варежки. — Теперь будет теплее, — сказала я. Девочка посмотрела на свои новые варежки, улыбнулась уже шире. Схватила игрушку со стула и побежала к родителям. Я видела, как она вцепилась в ногу матери и что-то быстро заговорила. Женщина подняла глаза на меня — усталые, но тёплые. Кивнула благодарно. Я ответила таким же кивком. В груди разлилось тихое спокойное тепло, редкое в эти дни — важности и значимости. Пока собирала пустые коробки, ко мне подошла дама средних лет с корзиной, накрытой полотном. Волосы выбивались из подручного платка и прилипали ко лбу. Руки дрожали — то ли от мороза, то ли от волнения. Рядом с ней стоял парень — подросток лет пятнадцати, высокий, худой, неловкий. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Эм… вы… это… — он поднял взгляд на меня, затем сразу перевёл его на ангелов за моей спиной. Каин и Авель стояли, как две статуи, но их присутствие явно давило на многих. Парень сглотнул: — А вы… и правда та самая? Святая? Я удивлённо приподняла брови. — Я просто помогаю, — ответила тихо. Женщина поспешно шагнула вперёд, выталкивая слова из себя до того, как смелость исчезнет: — Вы… возьмите. — Она подняла корзину. — Это… от нас. — Что это? — я аккуратно поднесла руки, чтобы поддержать вес. — Хлеб, — сказала она, немного смущённо. — Не так много, как раньше… печь трудно стало… но я хотела… — она запнулась, подбирая слова. — Хотела тоже… хоть что-то дать. Для вас всех. Вы ведь нас кормите — а я хочу ответить. Я осторожно приподняла уголок полотна. Внутри лежали простые булки — неровные, потрескавшиеся, но тёплые. — Это очень щедро, — с добротой сказала я. — Спасибо вам. Женщина улыбнулась так, будто эта благодарность была для неё важнее всего. Парень тоже чуть улыбнулся, хотя и продолжал коситься на крылатых. — Это вам спасибо, — сказала она уже увереннее. — За то, что приехали. За то, что… не забываете, что мы — люди. Она сказала это почти шёпотом, но слова ударили глубже, чем я ожидала. Что-то болезненное и тёплое одновременно кольнуло под грудью — странный спектр эмоций, от которого захотелось выйти на свежий воздух. Я спрятала всё за ровной, тёплой улыбкой. Женщина с подростком поспешили к Ноа за согревающим напитком. Он шутил, чтобы их отвлечь, и дама впервые за всё время хрипло посмеялась. Я смотрела на них и чувствовала… что-то похожее на стыд. И на вину. За обман. За роль. За то, что они верят — не зная всей правды. Но обман был во благо. Я повторяла это внутри себя, пытаясь поверить. Голос Дмитрия привлёк моё внимание. Я обернулась. Он сидел чуть подаль, перевязывая руку мужчине с глубоким порезом. Делал это аккуратно, почти мягко, привычно успокаивая чужую боль. Бинты из аптечки Яна, пахнущие антисептиком. От этой сцены внутри стало теплее. Не от слов, не от молитв — от простой человеческой помощи. Дмитрий что-то сказал мужчине; тот кивнул, поблагодарил. Генерал поднял голову — и поймал мой взгляд. Он малость наклонил голову набок, разглядывая дарования у меня в руках. Я улыбнулась шире, теплее. Подняла корзину слегка вверх, демонстрируя ему. Мужчина коротко кивнул в ответ, с тем едва уловимым «молодец», которое не требовало слов. И я почувствовала, как напряжение на миг отпустило. Писк рации выдернул меня из мыслей. Лестер, сидящий на корточках и пытающийся соорудить крепость вместе с каким-то мальчишкой, дёрнулся и поднял рацию. Анна рядом уселась на ящик, сцепив руки на коленях, и выжидающе на него уставилась. Я тоже обернулась. — Профессор интересуется, как у нас дела, — сообщил парень. Ноа моментально вскинул голову, с кривой ухмылкой: — Скажи, что нас замело снегом, чтобы не ждала к ужину. — Хочешь — оставайся, — буркнул тот, — а я не собираюсь ложиться спать голодным. Лестер посмотрел на меня чуть теплее обычного, и доложил в устройство: — Сияет ярче, чем ожидали. Сердце толкнулось о рёбра. Секунду я даже перестала дышать. Парень отложил рацию и улыбнулся шире: — Она довольна. Эти два слова пробудили что-то внутри, подобно цветению груши. Напряжение ослабло, по телу прокатилась волна облегчения. Я выдохнула — почти неслышно, но достаточно, чтобы почувствовать, как сжалось сердце. Сладко, больно. — Велела заканчивать и возвращаться, — добавил он. — Бежим и падаем, — отозвался Ноа, встряхнув воротником. Лестер лишь демонстративно закатил глаза. Я же поймала себя на том, что больше всего хочу быстрее вернуться. — Ну давайте объективно, — начал Ноа, уже расправляя плечи. — Я тут самый старательный. Он выпятил грудь, стоя как победитель. Анна фыркнула так громко, что мальчишка рядом прыснул от смеха: — Самый старательный? Ты за час переставил две коробки и три раза сбегал греться к батарее. — Это называется тактическое распределение нагрузки, — невозмутимо заявил парень. — Это называется лень. — Буркнул Каин. Ноа поднял руки: — Эй, ангел, ты должен поддерживать в людях веру, а не разрушать самооценку. Дмитрий здержал усмешку, тщательно завязав бинт на руке одного жителя. — Ладно, — сказал парень, оглядывая всех. — Давайте возвращаться, пока тут кто-нибудь не признался Лэйн в любви. Я споткнулась о воздух. Буквально. — Заканчиваем. — Генерал кивнул. — Через десять минут выходим. Каин тихо шагнул ко мне, коснувшись плеча. Я невольно вздрогнула от неожиданности. — Мы проверим периметр, — сказал ангел, кивая в сторону брата. — Потом догоним. Я кивнула ему в ответ. Люди постепенно расходились, собирая вещи, договариваясь о последнем. А слова Лестера всё ещё звенели. Она довольна. Я машинально коснулась груди, там, где каждый удар пульса чувствовался особенно живо. Анна обернулась ко мне, прищурившись: — Всё нормально? — Да, — я улыбнулась ровно. — Просто устала. Девушка кивнула. — Твои щеки алые. Мороз? — Мороз. Хорошо, что сквозняк кусает всех, можно списать на него. — Ладно. Помогу добрать остатки. Мы работали бок о бок, молча, складывая последние тёплые вещи, закрывая ящики, собирая мусор. Снаружи это, наверное, выглядело спокойно. Но внутри… внутри происходило слишком многое, и ни одно из этих чувств я не могла позволить себе произнести вслух.