Под сводами безмолвия

Я только успела стянуть перчатки и сунуть их в карман, когда дверь в коридор рывком открылась. Соня быстро вошла первой, полностью собранная. За ней шёл один из военных, высокий, с усталым лицом. Девушка что-то энергично ему объясняла, мягко разрезая воздух ладонями. — Понятия не имею, где и как, но что-нибудь придумаю, — сказала она, уже переступая порог. Её голос почему-то прозвучал громче обычного. Может, потому что в помещении было чересчур тихо. Я подняла глаза, чувствуя, как остатки дневной усталости стягиваются в висках. Девушка остановилась, взглянула на Дмитрия. — Генерал, профессор желает вас видеть. Мужчина выдохнул и кивнул. Он провёл рукой по шее, разминая напряжение, и посмотрел на меня. Взгляд смягчился, отодвигая в сторону дисциплину. — Ты сегодня молодец, — сказал он низко, так, что фраза укрыла меня теплом. И добавил почти шёпотом: — С детьми… с людьми. Я моргнула. От неожиданности на секунду теряя опору. — Я просто… делала то, что нужно. То, о чём просила профессор. Он кивнул коротко. — Доброй ночи, Лэйн. Я улыбнулась. Улыбка вышла усталой, но искренней. Ощутила как плечи расслабляються в ожидание заветного покоя. Уже сделала шаг, когда Соня ровным, невозмутимым тоном добавила: — Её тоже. Я остановилась как вкопанная. — Меня? — спросила, чувствуя, как удивление делает голос тоньше. Дмитрий резко повернулся к девушке. В его взгляде не было ярости — только твёрдость, тяжёлая, как камень. — Не стоит. Пусть идёт отдыхать. Он говорил спокойно, но я слышала то, что скрывалось под словами. Слишком знакомое напряжение между приказом и желанием защитить. Соня и глазом не моргнула. Я подняла взгляд на мужчину — почти умоляюще. Не хотелось, чтобы эта мелочь перерастала в конфликт. Его плечи едва заметно опустились, дыхание стало медленней, как будто моя тёплая попытка успокоить всё-таки достигла цели. — Я сам справлюсь. — У меня приказ, — ответила Соня. Не грубо — скорее виновато, но все же твёрдо. Чтобы эта нелепая пауза не вытягивала воздух из комнаты, я шагнула ближе к Дмитрию и аккуратно коснулась его руки. Лёгкое движение, почти невесомое, словно спрашивающее разрешения. — Всё в порядке, — тихо сказала я. — Правда. Уверена, это не затянется. Он посмотрел на мою ладонь… слишком внимательно, сравнивая два решения. И только потом — на меня. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы, — добавила я. Короткая улыбка скользнула по его губам. Не совсем улыбка — намёк на неё. Но этого было достаточно. Коридор плавно ожил голосами. Анна появилась, задумчиво откусывая яблоко, не вовремя, но удивительно в тему. — Всё нормально? Выглядите так, будто сейчас кого-то расстреляют. За её плечом высунулся Ноа, скривившееся лицо выдавало, что он слушает разговор дольше, чем стоило бы. — Если речь о профессоре, то… стандартная вероятность. Генерал метнул в него взгляд, который вежливо, но очень ясно предлагал замолчать. Ноа поднял руки, изображая невинность. — Славно, — резюмировала Соня. — Идёмте. Я кивнула Дмитрию, отозвав его взгляд. Он слегка наклонил голову, отвечая без слов, и пропустил меня вперёд. Дверь за нами тихо закрылась. Перед кабинетом профессора я машинально пригладила волосы, чувствуя, как пряди цепляются за пальцы. Сердце билось где-то близко к горлу. Соня остановилась, размышляя, стоит ли ей заходить, но затем отступила назад. — Я вас подожду, — сказала она. Но на самом деле — явно не желала находиться там без резкой надобности, да бы избежать раздачи. Я вдохнула — медленно, стараясь собрать себя — и постучала. Профессор Донован стояла у стола, опираясь ладонями в край, слегка наклонившись, вглядываясь в бумаги. Холодный свет монитора ложился на её скулу строгой тенью. Слышно было только тихое гудение техники и моё собственное, чуть учащённое дыхание. — Наконец-то, — произнесла она, выпрямляясь. Женщина скользнула взглядом сначала по Дмитрию, потом по мне. На губах появилась тонкая улыбка — формальная, словно поставленная ради приличия. — Заблудились? — Нет, — ответила я, хотя голос непрошено дрогнул. — В следующий раз постарайтесь теряться быстрее, — фыркнула она. Генерал никак не отреагировал, не подал виду, что услышал. — Мы могли обсудить это утром. Или через Соню, — заметил он спокойно. — Ты же знаешь, — Донован аккуратно собирала бумаги в одну стопку, — я тут никому не доверяю. Она отбила пачкой по столу, выравнивая края. — К тому же… вдруг утром я найду вас всех мёртвыми? — сказала она так спокойно, что от фразы прошёл холод. — Лучше перестраховаться. Женщина подняла голову. — Нашли? Мужчина кивнул. — Отлично. Он достал из кармана флешку и бросил её ей. Профессор поймала без усилия, что я даже не успела проследить за её движением. И прокрутила в пальцах, изучая поверхность. На её лице появилась едва заметная, но настоящая улыбка. — Наконец-то. Я наблюдала за ней, не понимая, что происходит, чувствуя себя посторонней в слишком тихой комнате. — Что… это? — спросила я. Донован подняла взгляд, и улыбка растянулась шире — но теплее от этого не стала. Слишком красивая для моего спокойствия. — То, что нам очень пригодится. Затем повернулась к Дмитрию: — Свободен. Он коротко кивнул и посмотрел на меня. Я же машинально шагнула ближе, готовая последовать за ним, когда— — Стоять, — бросила женщина, даже не повышая голоса. — Я не отпускала Лэйн. Моё имя, произнесённое ею, прозвучало слишком отчётливо. Я резко обернулась. Мужчина нахмурил брови. — Зачем? Основное я уже сказал. — Профессор? — тихо уточнила я, чувствуя, как что-то холодное едва сжало грудную клетку. Она была моим личным апокалипсисом в человеческом обличии. Я знала, что после неё от меня ничего не останется. Донован посмотрела на меня поверх ресниц. Её взгляд скользил медленно, изучающе, почти вызывающе. И ей явно нравилось, что я не нахожу, куда деть руки. — Хочу поболтать, — сказала она легко. — Как подружки. Посплетничать. Она облокотилась бедром о стол, сложив руки на груди. Затем перевела спокойный взгляд на Дмитрия. — Женские штучки. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — Тихий час, Дмитрий. Лэйн взрослая девочка. Сама справится. Мужчина на секунду задержал на мне тревожные глаза, сомневаясь. Мне захотелось сделать шаг к нему. Но я лишь медленно кивнула, словно подтверждая, что не рухну. — Всё нормально, — прошептала я и попробовала улыбнуться. Получилось неровно, но достаточно убедительно. Дмитрий бросил последний тяжёлый взгляд на профессора и вышел, почти бесшумно закрыв за собой дверь. Стоило защёлке щёлкнуть, как воздух в кабинете сместился. Стало слишком тихо, слишком узко. Я ощутила это сразу почти физически. Донован с облегчением выдохнула, глядя на закрытую дверь, а затем неспешно обошла своё рабочее место. Она не спешила говорить. Открыла выдвижной ящик и посмотрела на меня. Я уловила, как по коже проходит дрожь — не от страха. Нет, не от него. — Неужто мой милый мальчик влюбился? — произнесла она лениво, словно обсуждала нечто незначительное. Я вздрогнула, хоть и попыталсь сохранить нейтральное лицо. Она заметила это. И уголок её губ поднялся. — И так ещё удачно — в тебя. Как… унизительно, — добавила, делая констатацию факта. — Что? — выдохнула я, не понимая, что именно она пытается этим сказать. Женщина медленно подняла голову. Сама пауза была почти намеренной, как будто ей нравилось, что я жду её следующего слова. Это было так очевидно, что у меня внутри всё сжалось от удовольствия. Стояла и ждала, как последняя идиотка, и мне это нравилось. Потом наклонила голову набок, и волосы, серебристые, чёрт их дери, мягко коснулись её щеки. В этот момент я осознала, что если она сейчас улыбнётся, я сделаю всё, что она попросит. Сердце колотилось так, что казалось, оно хочет вырваться и броситься к ней первым, без меня. — Не строй дурочку из себя, — проговорила женщина с лёгкой усталостью. — Я, между прочим, ставки ставила. И в итоге — смотри-ка, — она махнула рукой в сторону двери, — и он тоже попал под твоё очарование. Чертовка. Она недовольно цокнула языком, будто её раздражало не то, что она говорила, а факт, что ей приходится это вслух признавать. Я стояла в полном смятении, не зная — ответить, оправдаться, уйти? Профессор обошла стол так медленно, что каждый её шаг я ощущала напряжением в груди. Когда она остановилась передо мной, расстояние между нами стало странно маленьким. Она не скрывала, что оценивает меня. Её взгляд бесстыдно прошёлся по мне сверху вниз, словно она имела на это полное право. — Тело, молодость, красота… — протянула, перебирая качества в слух. — Я бы многое отдала. Я нахмурилась, по привычке пытаясь спрятать реакцию. Она это уловила — и улыбнулась шире, не скрывая своего удовольтворения. — Жаль, что мозгов нет, — сказала ровно. — Это, знаешь, одновременно очаровательно и ужасно. Женщина малость откинулась назад и медленно соскользнула бёдрами на край стола, присаживаясь. Движение было спокойным, уверенным. Ладони она положила по сторонам, слегка прогнувшись, подчёркивала своё превосходство. Её взгляд остался цепким, изучающим каждую мелочь. — Но давай уточним, — мягко произнесла. — Что… уточним? — я практически шептала. Горло пересохло от недоумения. — Ты ему что-то обещала? — Н-нет! — Точно? — она приподняла одну бровь. — Да! — чуть громче, чем хотела. Её губы дрогнули. Кривая улыбка вышла почти нежной. — Вот так,— произнесла Донован тише, чем раньше. — Покраснела. Значит, попала куда нужно. Я почувствовала, как щеки вспыхнули, и это только усилило её довольную улыбку, словно она наблюдала не за живым человеком, а за реакцией, которую сама же и вызвала. От возмущения и смущения я на секунду забыла, как дышать. — Покажи мне, Лэйн…— её голос стал ниже. — Что? — у меня едва вышло слово, я не слышала собственного голоса. — Что у тебя есть, — она медленно прищурилась, — кроме красивой кожи и больших глаз. Дай мне повод считать тебя не игрушкой. Хоть один раз. Резкий щёлк вывел меня из ступора. Профессор ударила ногтем по флешке прямо перед моим носом. — Это — работа, — сказала она почти сухо. Затем подняла на меня синие глаза. — А вот с тобой… — уголок её губ едва заметно дрогнул, — я хочу развлечься. Я замерла. В груди всё стянуло тугим узлом, так сильно, что я на миг испугалась. Всё сжалось сладко-страшно, что я едва не рассмеялась от собственного бессилия. — Не пугайся так,— произнесла она неожиданно мягко. Донован подняла руку, коснувшись пальцами волос у лица, медленно пряча серебристую прядь за ухо. Простое движение. Но я не смогла отвести глаз. — У меня есть… одна маленькая игра. Эти слова упали между нами, как первый кусок льда в стакан с виски. И только тогда я заметила в её руке калоду карт, словно появившуюся из воздуха. Тонкая, чёрная, с золотой каймой. Я сглотнула. — Я… не умею играть. Женщина улыбнулась — уголком губ, медленно, как будто я только что выдала ей самый вкусный секрет. — Я знаю. Поэтому ты и сядешь напротив. Она постучала колодой по тёмному дереву. Мои колени дрогнули. — Я буду вести. А ты — учиться. — Но я не понимаю правил! — Прекрасно. — Она подняла глаза, и в них было что-то тёмное, довольное, почти голодное. — У меня преимущество. Донован положила первую карту рубашкой вверх. Звук — замок цепей на моей шеи. — Будешь верить мне на слово. — Пауза. — Это уже делает игру интереснее. Я облизнула пересохшие губы. — И что… мы ставим? — Ответы. Карты в её руках ожили. Перелетали, шуршали, как шёлк по обнажённой коже. Я смотрела на её пальцы и думала только об одном: каково это, когда эти пальцы касаются не карт, а меня. — Проиграешь — скажешь мне правду. Любую, какую я захочу. — Она не поднимала голоса, но каждое слово врезалось в меня, как нож. — А если я… выиграю? Профессор приподняла бровь, глядя на меня, словно подобная мысль сама по себе была смешна. И в этом движении было столько высокомерного наслаждения, что я едва не застонала вслух. — Тогда спрашивай. Называй цену. Я плачу честно. Она едва заметно наклонилась корпусом ближе, что я почувствовала аромат её духов — холодный, с горькой нотой, словно она сама зима. Запах стал невыносимым. Я вдохнула его, как наркоман первую дозу. — Но одно правило, Лэйн. — Голос опустился до шёпота. — Врать нельзя. Иначе игра кончится. Сразу. Я кивнула, не в силах выдавить ни звука. — Почему… вопрос? — вырвалось у меня. Женщина откинулась назад, и я тут же ощутила пустоту там, где только что был её запах. Улыбнулась — медленно, хищно, обнажив зубы на долю миллиметра. — Информация ценнее одежды, денег и жизни. — Пауза. — А я хочу — твою. Я оглохла от собственного пульса. И всё равно сделал шаг. Ещё один. Потому что если сейчас умру — то хотя бы рядом с ней. Профессор не нянчилась. Она начала объяснять правила резко и красиво. Каждое слово давило — как пощёчина, от которой я краснею и хочу ещё. — Смотри и запоминай. Объяснять я не люблю повторно, но наблюдать, как ты путаешься, — терпимо. Две карты легли передо мной. Я не видела их. Я видела только её руки. Запястья. Линию вен под тонкой кожей. Две — остались у неё, закрытые. — У тебя — рука. У меня — власть. — Она чуть наклонила голову. — Разница очевидна? Я посмотрела на свои карты, потом на неё. Она ждала. — Твоя цель, — продолжила, — быть ближе к двадцати одному, чем я. Но если перескочишь — проиграла. Даже если у меня будет хуже. Пауза. Тяжёлая, как воздух перед грозой. — Математика, риск и хладнокровие. Понимаешь? — Наверное, — выдохнула я, и тут же пожалела. Донован прищурилась. Улыбка исчезла. — «Наверное» — это слово для идиотов. — Голос стал ледяным. — Будешь говорить чётко: «да» или «нет». Я сглотнула. Она вытянула ещё одну карту, даже не глядя, будто колода сама подчинялась её пальцам. Бросила легко её на стол рубашкой вверх, и та легла ровно, без единой погрешности. Её взгляд скользнул ко мне. — Итак. У тебя… — она наклонилась чуть ближе, заставляя меня поднять глаза, — девятнадцать. — Это хорошо? — Это почти хорошо. — Женщина откинулась, скрестила руки. — «Почти» — худшее состояние для живих существ. Палец постучал по дереву один раз, как выстрел. — Брать будешь? Я посмотрела на свои карты, потом на неё. Сердце колотилось так, что, казалось, она слышит каждый удар. — Я… думаю… — Когда нервничаешь — моргаешь чаще, — тихо заметила, почти ласкаво. — Запомни это. Я пользуюсь твоими слабостями. Она наклонилась вперёд, локти на колени, подбородок на сплетённые пальцы, глаза в глаза. — Ты принимаешь решения. Быстро. Чётко. Или умираешь. Выбирай. Я вдохнула — резко, до боли в рёбрах. — Я беру. Карта легла. Я перевернула её дрожащими пальцами. Двадцать. Плечи сами собой расслабились. Я чуть не рассмеялась от облегчения. — Хм, — вырвалось у профессора. Это «хм» было почти похвалой. Она открыла свои карты. Семнадцать. — Ты выиграла. Но тон сухой, тонкий не звучал так, будто она проиграла. Я растерянно моргнула. — Так… это… хорошо? Женщина медленно провела кончиками пальцев по своим картам, поглаживая остриё. — Это неожиданно. — Подняла глаза. — А я ненавижу неожиданности. Она утопила карты обратно в колоду одним движением. — Раунд два. — Но я только что выиграла… — И что? — уголок её губ дрогнул в усмешке. — Ты думаешь, одна победа делает тебя умной? Новые карты беспощадно легли передо мной. — Игра закончится тогда, когда я узнаю то, что хочу узнать. — Женщина приподняла бровь. — А я пока ничего не узнала. Я нервно коснулась края своей карты. — И… что вы хотите? Профессор наклонила голову, разглядывая меня, как редкий экземпляр, который скоро препарирует. Так, что я почувствовала, как между ног становится влажно от одного её взгляда. — Узнаешь. Удивление делает момент слаще. Ладонь провела по столу — медленно, очищая пространство от всего лишнего. — Никогда не играй со мной честно. Я — не тот противник. Лёгкий стук пальцев — как метроном, отсчитывающий последние секунды до моего падения. — Честность — удел слабых и смертных. Она кинула мне взгляд — острый, как игла. — Ты же не хочешь быть ни тем, ни другим? Я покачала головой. Едва заметно. — Тогда учись адаптироваться быстрее, чем тебя разоблачат. Две карты — мне. Две — ей. Я перевернула. Десять. Шестёрка. Шестнадцать. Глоток воздуха застрял в горле. Я задыхалась от одной мысли, что она сейчас увидит, как я дрожу. Донован раскрыла только одну свою — восьмёрку. С таким наслаждением, будто раздевала меня, а не карту. Уголок её губ дрогнул — едва. — Видишь, как быстро ты показываешь страх? — Я не… — Уже солгала. Плохо, но прогресс есть. Ты хотя бы попыталась. Голос мягкий, почти ласковый, но внутри всё сжалось от стыда. Она сложила руки, наблюдая. — Что будешь делать? Шестнадцать. Почти смертельно. — Если возьму — скорее всего проиграю… — А если не возьмёшь — точно проиграешь, — донеслось мягко, почти ласково. Я прикусила губу до крови. — Я… не знаю. Она наклонилась ближе. Так близко, что я почувствовала тепло её дыхания. — Ещё одну? Ну же. Рискни. — Голос понизился до шёпота. — Я люблю, когда люди идут на риск… Я вдохнула, сжимая пальцы. — Беру. Карта легла. Я перевернула. Семёрка. Двадцать три. Секунда тишины была такой плотной, что в ушах зазвенело. Профессор едва откинулась назад, сместив бёдра на краю стола. — Перебор, — констатировала она ровно. Почти равнодушно. Но глаза горели. Я опустила взгляд, не выдержала. Женщина постучала пальцем по столу — прямо рядом с моей проигранной картой. — Давай, подними голову. Пауза. — Я не люблю, когда со мной говорят в пол. Я подняла медленно, словно шея весила тонну. И встретилась с её взглядом — тёмным, спокойным и абсолютно безжалостным. — Хорошо. Теперь могу спрашивать. — Но это не честно! — вырвалось у меня. — Я выиграла первой. Она малость наклонила голову. Улыбка с зубами. — Милая, а кто сказал, что я играю по правилам? Живот сжался так, что я едва не согнулась пополам. От её голоса, от её губ, с которых слители слова. Она перевела взгляд на мои карты, потом обратно на меня. — Начнём с маленького, — решила, прищурившись. — Та ложь, которую ты пыталась придумать… какой она была? Я замерла. Воздуха не хватало. — Я… не придумала. Короткий смех, победный, как будто я только что сама себе подписала приговор. — Вот и отлично. Теперь ты скажешь правду. Пауза. Такая плотная, что меня затошнило. — Назови мне одну вещь, которую ты бы сделала… если бы не боялась последствий. В груди что-то болезненно дёрнулось. Сердце ударило так, что я услышала его в ушах, в висках, между ног. Профессор медленно собрала карты в одну чёткую стопку. — В блэкджеке всегда вскрывается то, что люди прячут хуже всего. Себя. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Я… я… — Ты не немец, перестань спотикаться. Говори. Я вдохнула и слова вырвались сами, голые и горячие: — Я бы подошла ближе. Её пальцы на колоде замерли. — Ближе? — К вам, — прошептала почти беззвучно. Тишина. Такая, что я слышала, как у меня течёт по бедру. Женщина не шелохнулась. Только угол её губ едва подался вверх — не улыбка. Признание. Она убрала карты в одну точную стопку. — Вот, Лэйн, — тихо сказала, — правду говорить больнее, чем обманывать, да? Донован смотрела на меня слишком долго, слишком внимательно. А затем плавно сползла со стола. Как кошка, которая знает, что мышь уже никуда не денется. Остановилась вплотную. Так близко, что я почувствовала тепло её тела, запах кожи, лёгкий аромат мелиссы и чего-то горького, женского. Пальцы коснулись моего подбородка — лёгкий нажим, заставляющий поднять голову выше. Горло обнажилось само. — Ближе… — повторила она, пробуя слово языком. Большой палец провёл по нижней губе, намечая линию. Словно рисовала место будущего греха. Я чуть приоткрыла рот, не в силах сдержаться. — И что бы ты сделала, — шепнула, — если бы подошла? Я не нашла ответа. Только вдохнула рвано, до боли. Этого хватило. Профессор усмехнулась — медленно, хищно. — Осторожнее, Лэйн. Она наклонилась так близко, что кончик её носа почти коснулся моего. — Желания, произнесённые вслух… имеют свойство становиться моими. Я замерла. Мир сузился до миллиметра между нами. Она не поцеловала в рот. Медленно, будто у неё было всё время мира, опустила голову к моей шее. Тёплые губы коснулись места под ухом — едва, невесомо. Я вздрогнула так, что пол подомной скрипнул. Женщина не отстранилась. Провела губами вниз по линии шеи, оставляя влажную, горячую дорожку. Остановилась над ключицей. Прикусила. Не сильно. Но достаточно, чтобы я выдохнула её имя — полустон, полупризнание. — Тихо, — прошептала она мне в кожу. Язык скользнул по месту укуса, лениво, успокаивая боль. А потом вновь зубы — чуть ниже, чуть жёстче. Я вцепилась пальцами в край стула за спиной. Костяшки побелели. Профессор подняла голову ровно настолько, чтобы её губы оказались у моего уха. — Ты-то уже моя, Лэйн, — прошептала она так тихо, что я почувствовала это каждой клеткой. — Просто ещё не знаешь, насколько. Я не успела вдохнуть. Она отстранилась ровно на столько, чтобы я ощутила холод там, где только что была её жара. Один сантиметр. Достаточно, чтобы я чуть не упала вперёд за ней. Глаза в глаза. В её зрачках — тёмное, спокойное море, в котором я уже тонула без шансов на спасение. — Встань. Не вопрос. Приказ. Я встала. Ноги дрожали, колени стучали друг о друга. Она не помогла. Просто смотрела, как я поднимаюсь сама. Проверяла, насколько далеко я готова зайти без прикосновений. Когда я выпрямилась, она медленно обошла меня кругом. Не касаясь. Только взгляд скользил по шее, по ключицам, по груди, по линии бёдер. Я чувствовала его физически — как пальцы, как язык, как зубы. Остановилась сзади. Тёплое дыхание на затылке. — Руки за спину. Я послушалась мгновенно. Запястья сами собой легли друг на друга. Она не связала. Не нужно было. Я и так уже была связана. Её ладонь легла мне на талию — сверху одежды, но так уверенно, словно ткань вообще не существовала. Пальцы сжали чуть сильнее, впиваясь в кожу, и я ощутила, как остаются тёмные полумесяцы, которые завтра будут цвести синяками. Я хотела этих синяков. Хотела, чтобы они напоминали мне о ней каждую секунду, когда я буду пытаться жить дальше. — Запомни это ощущение, Лэйн, — голос был прямо у затылка, тёплый, низкий, будто она вдыхала меня вместе со словами. — Когда ты будешь лежать одна ночью, трогать себя, задыхаясь от собственного имени на губах… вспомни именно эту хватку. Я не выдержала. Тихий, жалкий звук вырвался из горла, похожий на всхлип. Тело уже не слушалось: бёдра сами подались назад, ища хоть какого-то давления, хоть какого-то трения, хоть чего угодно. Внутри всё пульсировало так сильно, что казалось, она слышит. Должна слышать. Её ладонь медленно, мучительно медленно скользнула под край футболки. Всего на пару сантиметров. Кончики пальцев коснулись голой кожи живота, и я вздрогнула, словно меня ударило током. Кожа горела там, где она касалась. Горела так, что я была готова разорвать одежду зубами, лишь бы она продолжила. — Чувствуешь, как горит? — шепотом, почти беззвучно. Я сглотнула. Попыталась вдохнуть. Не получилось. Голова кружилась, перед глазами плыло. Я закивала быстро, отчаянно, как будто если перестану двигаться, она исчезнет. — Слова, Лэйн. — Голос стал жёстче, сталь под бархатом. — Используй человеческую речь. Я открыла рот. Воздуха не хватило. — Да… — хрипела я, теряя сознание, — пожалуйста...хоть что-нибудь. Тихий, почти нежный смех у самого затылка, вибрирующий прямо в позвоночнике. — Пожалуйста… хоть что-нибудь, — повторила Донован мои слова медленно, смакуя каждую букву, пробуя их на вкус вместе с моими слезами. — Как мило. И тут же плотно прижала меня спиной к себе. Её бёдра твёрдые, горячие, врезались в мои ягодицы. Я ощутила каждый миллиметр её тела сквозь одежду и задохнулась: ноги свело сладкой судорогой. Колени подогнулись сами собой, и я буквально обмякла в её руке, повиснув на этой единственной ладони на животе, как на крюке. Последние лучи здравого рассудка таяли, как лёд под её пальцами. Она не дала упасть. Держала легко, как держат бокал с вином, который ещё не решили, выпить или разбить. — Ты сейчас выглядишь так, будто я уже трахнула тебя два часа подряд, — прошептала профессор мне в кожу за ухом. — А я всего лишь подержала тебя за талию. Я почувствовала довольную усмешку на своей шеи. — Представь, что будет, когда я действительно решу тебя взять. Пауза. Длинная. Такая, что я успела умереть и воскреснуть в ней трижды. — Если, конечно, решу. Её смех — тихий, низкий, почти ласковый — стал моей новой небесной мантрой. Он заполнил всё пространство внутри черепа, вытеснил мысли, оставил только одно: её голос, её запах, её тело за спиной и бесконечное, болезненное, сладкое ожидание того, что она может так никогда и не сделать. Я стояла, дрожала и молилась этому смеху. Молилась, чтобы он никогда не заканчивался. Её свободная рука поднялась к моей шее сзади. Пальцы легли на пульсирующую артерию — не сжимая, просто напоминая, что могут. — Слушай внимательно, Лэйн. Голос стал ниже, гуще, как тёмный мёд, которым заливают и душат одновременно. — Сейчас я отпущу тебя. Ты сделаешь три шага вперёд. Сядешь обратно на стул. Руки на колени, ладонями вверх. Ноги раздвинуты ровно на ширину плеч. И будешь сидеть так, пока я не скажу «можно». Я всхлипнула. Звук получился жалкий, мокрый, неприличный. — И ещё, — она чуть наклонила голову, губы почти коснулись моего уха, — если я увижу, что ты свела колени хоть на сантиметр, или опустила подбородок, или вообще пошевелилась без разрешения… я уйду. Прямо сейчас. И ты никогда, слышишь, никогда не узнаешь, каково это — когда я действительно решаю тебя взять. Её ладонь на талии медленно, мучительно медленно разжалась. Холод ударил в то место, где только что была её рука, как пощёчина. Я сделала шаг. Ещё один. Ноги не слушались, слвоно по полу разлили мёд. Третий шаг — и я рухнула на стул, едва не промахнувшись. Руки легли на колени ладонями вверх. Пальцы дрожали. Ноги раздвинуты. Ровно на ширину плеч. Я чувствовала воздух между бёдер, холодный и влажный от меня самой. Она стояла сзади молча секунд десять, двадцать, целую вечность. Потом медленно обошла спереди. Остановилась в полуметре. Смотрела сверху вниз. — Хорошая девочка, — сказала тихо, и от этих двух слов я чуть не поцеловала её ботинки. Профессор присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Палец — только один — провёл по внутренней стороне моего запястья. От кисти к локтю, едва касаясь. — Теперь дыши, Лэйн. Медленно. И считай каждый вдох. До ста. Вслух. Если собьёшься — начнёшь сначала. И только когда дойдёшь до ста без единой ошибки… я, возможно, подумаю, что делать с тобой дальше. Она поднялась. Отступила на шаг. — Начинай. — Один, — выдохнула я дрожащим, мокрым голосом. Воздух вошёл в лёгкие рвано, будто я впервые дышала за всю жизнь. Донован стояла неподвижно, руки в карманах брюк, взгляд тяжёлый и спокойный. Как будто мы не в кабинете, а на допросе, где я уже давно призналась во всём. — Два. Я пыталась держать спину прямо. Колени дрожали. Между бёдер всё пульсировало так сильно, что казалось, она видит, как ткань трусиков промокла насквозь. — Три… Голос сорвался. Я сглотнула и поправилась чуть громче: — Четыре. Женщина малость приподняла бровь. Едва заметно. Но этого хватило, чтобы я почувствовала, как внутри всё сжалось ещё туже. — Пять… шесть… семь… Каждое число выходило всё тише, всё отчаяннее. Я считала не вдохи, а секунды до её следующего движения. До её слова, до её милости. На «двенадцати» я дрогнула: колено сдвинулось на миллиметр внутрь. Само. Я даже не заметила сразу. Она заметила. Медленно вытащила правую руку из кармана. Подняла указательный палец и покачала им тихо, как метроном. — Сбилась. Я всхлипнула громко, неприлично. — П-простите… один… Снова. С самого начала. Голос уже хрипел. Слёзы катились по щекам, капали на футболку. — Два… три… На «двадцати пяти» я начала задыхаться по-настоящему. Воздуха не хватало. Всё тело горело. Я чувствовала, как капли пота стекают между грудей, как трусики липнут к коже, как тело ноет так сильно, что хочется кричать. — Тридцать один… тридцать два… Донован подошла ближе. Остановилась прямо передо мной. Наклонилась. Её лицо в десяти сантиметрах от моего. Глаза в глаза. — Громче, Лэйн. Я хочу слышать каждую цифру так, будто ты выкрикиваешь моё имя. Я зарыдала. Но послушалась. — Сорок пять! — почти крикнула я, и голос треснул пополам. Она не улыбнулась. Только провела большим пальцем по моей нижней губе, размазывая слёзы и сопли. — Продолжай. — Пятьдесят шесть… пятьдесят семь… На «семидесяти двух» я начала дрожать так сильно, что стул подо мной заскрипел. — Восемьдесят… Голос уже не мой. Хриплый, рваный, чужой. — Восемьдесят один… восемьдесят два… Я смотрела только в её глаза. Больше ничего не существовало. — Девяносто семь… Последние три цифры вышли шёпотом, почти беззвучно. — Девяносто восемь… девяносто девять… Я замерла. Горло свело судорогой. Слёзы текли непрерывно. — Сто. Тишина. Донован не шевелилась. Я ждала, дрожала, умирала. Потом она медленно, очень медленно опустилась на одно колено передо мной. Положила ладони мне на бёдра — сверху, на голую кожу над джинсами. Пальцы легли точно по линии, где кожа была особенно чувствительной. — Молодец, — сказала тихо. Я всхлипнула так громко, что эхо отскочило от стен. Женщина подняла взгляд. — Теперь можешь закрыть ноги. Я не шелохнулась. Не смогла. Ноги онемели. Она усмехнулась — едва заметно. — Или оставить открытыми. Мне всё равно. Пальцы её правой руки медленно поползли вверх по внутренней стороне бедра. Очень медленно. Один сантиметр. Ещё один. Остановились в трёх сантиметрах от спасения. — Но трогать тебя я всё равно не буду, — прошептала. — Пока. И встала. Отступила на шаг. — Вставай. И возвращайся к себе. Я поднялась. Еле-еле. Ноги не держали. Профессор не обернулась. И я осталась одна, с её запахом на коже, с её отпечатками на бёдрах и с распятой душой, в которой теперь навсегда горит её имя, выжженное прямо на сердце.