три ложки сахара

Каникулы Вани всегда лотерея, потому что помимо семейного отъезда куда-нибудь в теплую страну он старается и в Москву вернуться на подольше. Арсению стоит усилий не бурчать каждый раз, что мог бы учиться здесь, и никакой проблемы бы не возникало. Ещё бы он его не понимал. Чья бы корова мычала, сам долго не мог из Питера перебраться. Да и как же не уехать от родителей, чтобы почувствовать запах свободы? Арсений согласен даже с тем, что творческой (само)деятельностью нужно заниматься именно там. Ну, и самое важное — упрямство. У Вани оно сразу от обоих отцов, переубедить ни в чем нельзя. Решил, что творческий вуз обязан быть в Питере — значит, так и есть. Но Арсений скучает. Да, это не другая вселенная, всего лишь дорога на Сапсане, Ваня приезжает, Арсений гоняет на спектакли, они видятся. Но на его каникулы стабильно хочется отменить все дела, лишь бы видеть его дома и чувствовать их семейный запах во всех оттенках. Антону тоже хочется, он знает. Но у него съемок больше, поэтому Арсений с Ваней чаще проводят время только вдвоем. Как сегодня, когда Арсений спокойно залипает в свой телефон, Ваня в свой, и надо бы уже идти спать, но… — Папа, а ты хочешь внуков? Если бы Арсений сейчас пил что-то, он бы точно поперхнулся и жидкость пошла бы носом. А так он всего лишь собирает лицо не сразу, а через пару секунд. Актёр, все-таки. — Мне пока тебя вполне достаточно… А что? — подозрительно щурится Арсений. Может, это какой-то очередной новый тренд в тиктоке типа «любил бы ты меня червем». Арсений тогда сказал, что это глупость, и был обозван не шарящим. — Да нет, это я так просто спросил. В теории. — В теории? — тянет Арсений. Ваня сглатывает и часто кивает. — Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? Если есть что, лучше раньше, ты же понимаешь? Ваня краснеет щеками резко и ярко. — Фу, папа, нет, ничего такого, я же ещё… нет. Просто спросил, — Ваня звучит почти обиженно. Арсений не хочет знать, видит бог, не хочет. Он ещё раз оглядывает лицо Вани на предмет лжи и живот на предмет роста. Обнюхивает на изменения родного запаха. Ничего не обнаруживает во всех случаях, кроме разве что фонящего скрытого волнения, и вздыхает. Ладно. — А в будущем? — вдруг спрашивает Ваня. Не успокоился. Арсений блокирует телефон, в который едва успел заглянуть, и снова смотрит сыну в глаза. — Вань… если у тебя в будущем, — он выделяет это слово. — Появится человек, за которого ты захочешь выйти замуж и сделать с ним ребенка, я буду рад. Если ты не захочешь, я не расстроюсь. Это только твое дело. Ваня наконец удовлетворяется ответом. Арсений не понимает, что это такое было, но делает вид, что все под контролем.

***

В следующий раз Ваня вновь подгадывает время, когда Арсений (вопреки расхожему мнению) расслабленно читает интернеты, а Антон задерживается на съемках. Арсений чувствует, что разговор случится, ещё из другой комнаты — Ваня, волнуясь, выдает себя усиливающимся запахом какао, к тому же чуть горчащего. Это и его подозрительно-виноватое лицо наталкивают на мысли, что здесь что-то нечисто. — Папа, а чисто теоретически… Так. — Как ты относишься к омегам… которым, например, нравятся другие омеги? Так вот к чему был вчерашний разговор о детях. Арсений никогда в жизни бы не срастил. Ваня такой деланно-расслабленный, ещё хуже, чем вчера. Но сегодня Арсений не теряет дар речи: он выжидает, он стратег, он взрослый, да он вообще… — Теоретически? Типа, для друга спрашиваю? — Да! — заметно расслабляется Ваня. — У меня есть друг омега, и ему нравятся омеги. Тебе это кажется странным? Арсений думает, что грацией и умением начинать важные разговоры Ваня пошел в Антона. Тот тоже, как слон в посудной лавке, обычно заходит с «Арс, а если, чисто теоретически, я все же купил те меховые шорты». И взгляд — взгляд в такие моменты у него точно такой же. Хотя глаза Ваня и перенял от Арсения, смотрит он чисто по-Антоновски — пытается казаться невозмутимым, а внутри себя орет на всю улицу. Плавали, знаем. Какие они у него дураки. — Не кажется, — задумчиво отвечает Арсений, когда Ваня успевает прокрутить кольца на пальцах несколько раз. — Они ведь ничем не отличаются от меня, правда? Ваня заторможенно кивает. Кажется, он где-то не здесь. Неужели настолько переживает? — А отец… как ты думаешь, как он к этому относится? — понизив голос, продолжает тот. — Я думаю, он тоже к этому хорошо относится. Хочешь, давай у него спросим. Арсений изо всех сил старается поддерживать иллюзию, что ничего важного не происходит и они говорят о погоде. — Нет! Не говори папе. Ваня эту иллюзию, разумеется, даже не чувствует. — Почему? — Он всегда… он всегда нервничает, когда я говорю на такие темы. Помнишь, как он говорил об альфах, с которыми я гулял… — он опускает глаза. — Ваня, папа просто очень за тебя переживает. — А ты типа нет? — вскидывается тот. — Я тоже переживаю. Просто папа сам альфа и думает, что у них, особенно молодых, в голове… опилки. Наверное, в чем-то он прав. Ваня снова кивает. Как будто и разговор продолжать не планирует — откидывается в кресле, глядя куда-то все тем же невидящим взглядом. Явно грузится. Арсений выжидает недолго. — Вань… мы с папой тебя очень любим, ты же знаешь? — осторожно начинает он. — Знаю. Папа… — Да, Ванюш? — А если бы, ну, если бы я… был как мой друг? То… вы бы расстроились? Арсений понял это ещё примерно с первой фразой в разговоре. Если бы не искреннее переживание Вани, написанное на лице, он бы уже не смог сдержать улыбки. — Нет. Конечно же нет. Не выказав даже удивления, он тем не менее видит, как Ваня нервничает и не решается сказать прямо. Даже взгляд не поднимает, и сердце от этого на секунду разрывается. — Иди сюда, — мягко подзывает он. Ваня наконец поднимает голову и пересаживается к нему. Арсений обнимает первый так осторожно, насколько это возможно, но Ваня с неожиданной готовностью жмется сам. Неужели понял, что его не будут ругать? — Вань, все хорошо. Мы тебя любим. Если тебе нравятся омеги, в этом нет ничего страшного. — Правда? — Конечно, правда. Это ведь не теоретически, Вань? — Нет, — пищит он. — Не теоретически. Арсений треплет его по мягким кудряшкам. Отстраняется, заглядывает в глаза. Ваня несмело улыбается в ответ, но взгляд отводит. В глазах едва заметные слезы, и из-за этого хочется заплакать самому. — Ну, чего ты, — Арсений вновь гладит по голове, ловя себя самого на чувстве, что не знает, как успокоить собственного сына. Как они вообще оказались в этой точке? — Просто перенервничал, — шмыгает Ваня. — Я знаю, что вы меня любите, но я вас тоже люблю, и, ох… — первая слеза всё же скатывается по щеке. Он нервно смахивает её, но за ней бежит другая, и вот он уже всхлипывает. Арсений тянет его к себе снова, гладит по спине, шепчет, что все хорошо и он может плакать, сколько нужно. — Вань, ну как ты думал, что я не приму? — Не знаю… насмотрелся всяких тиктоков… а мы с тобой на эту тему раньше не говорили… знаешь, вообще не все родители такие понимающие, — говорит Ваня с удивлением. — Знаю, — вздыхает Арсений. На футболке остаётся мокрое пятно, когда Ваня, сопливый, наконец отрывается от него и смотрит ещё более синими, чем обычно, глазами в самую душу. В такие моменты Арсений понимает, о чем говорит Антон, подолгу вглядываясь уже в его глаза — хочется отдать все сокровища мира, чтобы больше не видеть таких слез. — Насчёт папы… Я боюсь, что он начнёт нервничать и бубнить. — Если честно, я немного переживаю, что ты о нем так думаешь, — возможно, Арсений и согласен, но воспитатель в нем ещё не умер. — Нет, я… я ничего такого не имею в виду, просто… Мне показалось, что ты спокойнее воспримешь. — Наверное, в чем-то ты прав, — вздыхает Арсений. — Но, может, твой отец наоборот обрадуется, что не нужно отгонять от тебя дурацких альф. Оба хихикают. Это точно так. — Мне нужно с ним поговорить, да? — Как ты хочешь. Конечно, я не хочу, чтобы у нас были от него секреты, но если ты не готов, ты ничего не обязан. — Я хочу. Просто… переживаю. — Я понимаю, Ванюш. Но уверен, что он хорошо воспримет. — А ты не можешь… мне помочь? Арсений перебирает варианты. Бросать напуганного Ваню одного не хочется. Ему хватило сегодняшних слез. Но если они Антона усадят на разговор и он поймёт, что Арсений уже знает что-то, чего не знает он, то нервничать будет ещё сильнее. Вариант делать вид, что он ничего не знает, отметает сразу же. Рассказывать за Ваню тоже глупо. Это не его дело. Надо сказать Ване, чтобы он сам поговорил с Антоном, но он так смотрит… Арсений никогда не умел им отказывать. — Я не могу с ним поговорить за тебя, но… Я могу его подготовить немного, если хочешь. — Правда? — Ну конечно. — Папа… спасибо. Не за отца, а просто… спасибо. — Не за что. Спасибо тебе, что рассказал. После разговора вечная арсеньевская тревожность подгрызает, нашептывая, что что-то они с Антоном упустили в процессе общения с детенышем. Да, Ваня сказал ему, но очевидно переживал в процессе и наверняка думал об этом не один день. Арсений ругает себя, что, видимо, не давал сыну достаточной уверенности в своем отношении к нему и к самым разным людям, но старается не сильно закапываться. Наверное, у всех есть право на ошибки… он надеется, что они с Ваней ещё обсудят это не раз. Ходить вокруг да около с мужем, чувствуя себя как подросток перед серьезным разговором (как Ваня) он не хочет. Да, надо придумать хитрый план по подготовке Антона, но это ощущается ребячеством, и начинать с «чисто теоретически..» он уже принципиально не будет. Поэтому решает сказать как есть, хотя и обещал не делать всё за сына. — Мне тут Ваня сказал кое-что, — начинает он той же ночью, пока Антон лежит головой у него на груди. Ему бы дать поспать спокойно после долгого дня, но нельзя откладывать такие разговоры. — М-м? — Хочет поговорить с тобой об одной вещи, но немного волнуется. Антон поднимает голову, кудряшки смешно падают на лоб. — О чем? — М-м… Он переживает, как ты относишься к омегам, которым нравятся другие омеги. Антон задумчиво сводит брови, раздумывая пару мгновений. — Да нормально, — он пожимает плечами. — А что? Арсений молчаливо отвечает на его вопросительный взгляд. — Ему нравятся омеги, да? — спрашивает Антон спустя несколько секунд. — Ага. — А почему он переживает? — подумав еще, озадаченно спрашивает Антон. — Получается, тебе он рассказал, а меня боится? — Не преувеличивай, — Арсений треплет его по голове. — Он волнуется, что ты начнешь нервничать. Вы у меня две волнушки. — Ой, а сам-то, — закатывает глаза Антон, но подается навстречу его руке. Запах его не давит, лишь едва выдает смятение, что быстро растворяется от поглаживаний. Арсений знает, как Антона успокоить, и всегда вероломно пользуется этим. — Мне он тоже не сразу сказал, ходил вокруг да около. Видимо, это для него очень трепетная тема, и он решил через меня сначала прощупать почву, — не прекращая гладить млеющего Антона, медленно произносит Арсений. Он успел подумать об этом вечером и пришел именно к такому выводу. — Это немного оскорбляет моё самолюбие, но я понимаю. Я бы тоже сначала тебе сказал, а не мне. Арсений не знает, соглашаться с ними двумя или нет. Смеяться или плакать. — Не обижайся, кот. Он сказал, что очень хочет тебе рассказать. — И подослал тебя, м? — Не придуривайся. — Ладно. Надеюсь, он все же захочет поговорить со мной сам. — Конечно, захочет. — А хорошо, да? Никаких альф поблизости… Арсений фыркает, бьет его легко по плечу. — Ты дурак. Так и знал, что ты это скажешь. — Значит, ты меня такого дурака и любишь. — Конечно, люблю. «Я вас обоих люблю» — думает Арсений.

***

Утром Арсений ощущает себя в анекдоте, потому что все знают что-то и делают вид, что не знают. Но он находит способ подкараулить Ваню и сказать ему, что он теперь точно может с Антоном говорить, путь свободен, птица в клетке. Ваня подкарауливает уже Антона. Вид у него неважный, и он уходит с брошенным «а ты точно будешь здесь?». Арсений заверяет, что да, уходит в засаду в соседнюю комнату, но задумывается. Почему так? Антон что-то успел такое сказать на тему, что Ваня так сильно сомневается? Вроде, Антон никогда не был фанатом консервативных ценностей. Может, дело в природе, и Ваня опасается чисто инстинктивно? Все-таки Арсений давно смирился, что папа-альфа для ребенка с рождения больший авторитет, хотя поначалу и бесило. Но сейчас это явно играет не в пользу этого самого авторитета. Арсений невольно прислушивается, хотя думал не лезть. Он же знает, что Антон нормально отнесется, уже отнесся, но Ваня заразил волнением. Слов из другой комнаты не разобрать, но он и не пытается. Когда повисает тишина, он выжидает ещё пару минут и всё-таки решается влезть, проверить, подсмотреть, потому что нервы не к черту, а ему, между прочим, уже не двадцать лет. Замирает в дверном проеме, надеясь остаться незамеченным, но Антон сразу поднимает взгляд. Арсений хотел бы этот образ запечатлеть на память, как все кадры, когда они такие милые, что сердце щемит. Сидят на диване, Ваня на коленях отца, как когда был маленьким, хотя и сейчас теряется на фоне, кажется крошечным. Длинными руками Антон обнимает Ваню, крепко прижимая к себе, а тот почти висит на нем, явно тычась носом в плечо. Антон что-то шепчет Ване, и тот тоже оборачивается. Только от этого Арсений отмирает. Подходит ближе, садится рядом. — Как вы тут? — Хорошо. У меня лучшие родители в мире, — говорит Ваня, тем не менее вновь блестя мокрым носом. — Ещё сомневался, — Антон тыкает его в бок. Ваня дергается, но длинные пальцы проворно начинают щекотать. — Эй, ну пап! — Ваня хихикает, начинается потасовка, но с очередным его вскриком Антон проявляет милосердие и останавливается. — А кто думал, что мы его не примем, а? — Антон полусерьезно хмурится, трепля его кудряшки. — Я надеялся, — блеет Ваня, поджимая губы. По щекам его ползет румянец. — Надеялся он. Арсений не может прекратить глупо улыбаться. — Ладно, что тебе омеги нравятся, но тот факт, что он гитарист, — деланно серьезно продолжает Антон. — Я ещё подумаю. — Кто гитарист? — моргает Арсений. — Папа, тут такое дело…