Красный Волк

Осень вступала в свои права с неумолимой последовательностью. С раннего утра небо затянуло сплошной свинцово-серой пеленой, из которой моросил холодный, пронизывающий дождь. Капли стекали по оконным ставням, превращая землю вокруг дома в хлюпающее месиво грязи. Еще вчера мир был золотым и ясным, а сегодня казался унылым и безрадостным. Но, вопреки погоде, на душе у Чимина было светло и спокойно. Воспоминания о прошлой ночи — о крепких объятиях, о тихих словах, о том нежном поцелуе под луной — согревали его изнутри, словно собственное, личное солнце. Он встал раньше всех, точно зная свой ответ друзьям. Он никуда не уйдет. Если можно будет навещать друг друга — прекрасно, но его место теперь здесь, рядом с Чонгуком. Эта мысль наполняла его душу теплом и уверенностью. Когда Юнги и Сокджин проснулись, их уже ждал горячий завтрак. Альфы постарались на славу: Намджун принес запеченную на углях рыбу с хрустящей золотистой корочкой, а Техен явился с огромным дымящимся казаном мясного супа «тан», от которого вкусно пахло душистыми травами и кореньями. Завершил трапезу Намджун, достав кувшин с горячим напитком из лесных ягод и меда, сладким и согревающим. Омеги обрадовались такому пиру и заботе, но Чимин, окинув взглядом собравшихся, не смог скрыть легкую тень разочарования. Среди альф не было самого главного — Чонгука. Спрашивать о нем было неловко, и он просто молча занял свое место за большим деревянным столом, сжимая в руках теплую глиняную кружку. Когда все уселись, Сокджин, всегда более прямолинейный, не выдержал и спросил: — А где же Чонгук? Почему его нет за завтраком? Техен, украдкой взглянув на помрачневшего Чимина, неуверенно проговорил: — Он... сегодня на рассвете ушел в лес. Нас оставил с вами. На случай... ну, на всякий случай, — закончил он смущенно, отводя взгляд. Грусть, словно холодная тень, накрыла Чимина. Он даже не сказал ему «до свидания». Омега мельком взглянул в запотевшее от пара и дождя окно. За стеклом дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. «Господи, — прошептал он про себя. — Пусть с ним все будет хорошо. Верни его мне целым и невредимым». Чонгук ушел в лес еще до рассвета, едва успев вернуться после ночи, проведенной с Чимином. Начинающийся дождь его не беспокоил — куда страшнее было тоскливое, гнетущее чувство надвигающейся беды, которое он физически ощущал каждой клеткой своего тела. Враг не дремлет. Он знал это. Но сегодня все было иначе. Он не успел отойти далеко от селения, как его обоняние, обостренное тревогой и инстинктом, уловило тот самый, едва уловимый, но до боли знакомый запах. Сердце его сжалось от дурного предчувствия. Кто-то подошел опасно близко к его дому, к его омеге, к его новому хрупкому счастью. Он заранее, как и всегда в последнее время, натерся хвоей, чтобы скрыть собственный след, и теперь его волчье чутье работало с предельной точностью. Медлить было нельзя. Нужно было уводить незваного гостя как можно дальше, заманивать в глубь леса, подальше от тех, кто был ему дорог. Он рванул с места, двигаясь с немыслимой для человека скоростью, его ноги почти не касались мокрой земли. Но сколько бы он ни бежал, запах не отставал, а лишь сгущался, преследуя его по пятам, как тень. В человеческом облике уйти от такой погони было невозможно. Чонгук резко остановился, встав посреди лесной поляны, залитой серым светом. Крупные капли дождя стекали по его лицу. Он понял. Его нашли. Игра в кошки-мышки закончилась. — Покажись! — крикнул он в сырой, холодный воздух, и его голос, низкий и властный, громко прозвучал, нарушая зловещую тишину леса. Сначала наступила внутренняя тишина. Звук собственного сердца становился глухим и далеким, как будто доносящимся из-под толщи воды. Воздух вокруг начал вибрировать, плясать маревами, хотя вокруг было прохладно и сыро. Это был не крик, а молчаливый призыв, рожденный глубоко внутри. Он не боролся с собой — он отпускал. Отпускал тугую хватку человеческого разума, сквозь которую уже прорывалось нечто древнее, дикое и неукротимое, дремавшее в его крови. Его кожа становилась пергаментом, на котором невидимая рука выводила руны мощи и ярости. Под ней слышался глухой, нарастающий гул — словно ропот пробуждающегося подземного пожара. А потом пришел свет. Он исходил не сверху, а изнутри, пробиваясь сквозь поры, наполняя каждую клетку. Сначала это было лишь багровое, пульсирующее свечение под кожей, будто в его жилах текла не кровь, а расплавленный металл. Очертания тела поплыли, исказились в тепловом мареве, теряя человеческую форму. И тогда появился Огонь. Он рождался не для горения и разрушения, а для жизни, для трансформации. Алые и золотые языки живого пламени вырывались наружу не взрывом, а подобно прорастающему сквозь землю семени — стремительно, неотвратимо, исполненное природной мощи. Они не пожирали плоть, а творили новую, переплавляя ее в нечто большее. Это был кокон из чистого пламени, из которого уже проступали новые, исполинские, могущественные контуры: мощный оскал, в котором сверкали сгустки ослепительного солнечного света; длинные, изогнутые когти, выкованные из черного вулканического стекла; пышная грива из живых, трепещущих сполохов, в которых играли отблески зари. И последним, самым важным, менялся взгляд. Человеческое сознание, тревоги и мысли уступали место древнему, бездонному и безжалостному разуму зверя-духа. В его зрачках, как в темной воде, вспыхнули и застыли две миниатюрные, гипнотические звезды, всевидящие и полные нечеловеческой мудрости. Там, где только что стоял человек, теперь стоял Красный Волк. Не чудовище, не порождение тьмы, а явление природы, воплощенная стихия. Гора рельефных мышц и первобытной ярости, одетая в сияющие, переливающиеся доспехи из живого пламени. Он не рычал, а издавал низкий, вибрационный гул, исходящий из самой груди, от которого земля под ногами отвечала едва заметной, но верной дрожью, признавая своего повелителя. Он ринулся вперед, словно вихрь, рожденный бурей. Его скорость была сверхъестественной, движения — стремительными и точными. Заметив боковым зрением такое же, знакомое до боли свечение, несшееся рядом, он резко развернулся, издав оглушительный, предупреждающий рык, и преградил путь другому такому же исполину. Второй волк тоже остановился. Он не рычал в ответ, не скалился, а стоял молча и недвижимо, как скала, но его горящий взгляд был красноречивее любых угроз — он не отступит. Картина, открывшаяся бы случайному свидетелю, была одновременно ужасающей и завораживающей, прекрасной в своем разрушительном величии: два пылающих огнем исполина, чье само существование бросало вызов всем известным законам природы, замерли в немом противостоянии посреди осеннего леса. Чонгук, не сводя с противника горящих, звездных глаз, мысленно, беззвучно бросил ему вызов: *«Что тебе нужно? Зачем ты пришел?»* *«Всего лишь поговорить, брат»,* — так же беззвучно, но отчетливо прозвучал в его сознании спокойный ответ. *«Тогда обратимся в людей. Нам нельзя так рисковать. Нас могут учуять»,* — мысленно парировал Чонгук. И в наступившей звенящей тишине началось обратное, не менее болезненное течение. Пламя, плясавшее на их шкурах, не погасло — оно послушно отошло, словно живые существа, подчиняющиеся незримой воле. Яркие языки света стали стекать с могучих тел, впитываясь обратно в кожу, унося с собой дикую, необузданную мощь зверя. Алый и золотой свет медленно тускнел, превращаясь в багровое, угасающее свечение под быстро темнеющей, проявляющейся шерстью. Их огромные, исполинские формы таяли, сжимались, с трудом уступая место привычным человеческим очертаниям. Это было похоже на то, как огромная, набухшая дождем туча, излившаяся на землю ливнем, медленно и нехотя собирается обратно в небо, оставляя после себя лишь чистый, прозрачный, промытый воздух. Последним, с почти ощутимым усилием, уходил огонь из глаз. Те самые звезды, что горели в их зрачках, медленно меркли, их гипнотическая, притягательная сила растворялась, как утренний туман на ветру. Первобытная ярость и мощь духа сменялись глубокой, почти нечеловеческой усталостью, а затем — привычным, знакомым светом человеческого сознания, вернувшегося к своим владениям. И вот, там, где секунду назад стояло воплощенное пламя, древний гнев и мощь, теперь стояли они. Просто люди. Двое мужчин, тяжело дышавших, с проступившим на лбу потом. Кожа их дымилась легким, едва заметным паром, в сыром воздухе устойчиво витал резковатый запах озона и опаленной шерсти. Они стояли, переводя дух, стараясь совладать с накатившей волной изнеможения, двое мужчин, чьи лица, несмотря на долгие годы разлуки, все еще хранили неуловимое, но явное фамильное сходство — одинаковый разрез глаз, упрямый подбородок, гордая осанка. — Брат... — первым нарушил молчание старший, Чон Хосок, генерал королевского гарнизона, его голос был хриплым от недавнего напряжения. — Нет, стой, — резко, почти грубо оборвал его Чонгук, делая шаг назад. — Зачем ты здесь? Я сразу скажу: что бы ни случилось, я не вернусь с тобой. Моя жизнь теперь здесь. — Да погоди ты, дай договорить, — Хосок поднял руки в умиротворяющем, почти покорном жесте. — Я пришел не за тобой. Я просто хочу поговорить. Услышать тебя. — Как ты меня нашел? — спросил Чонгук, все еще настороженный, его взгляд был жестким. — Я скрывал следы. — Случайно. Мои лучшие разведчики наткнулись на твой след и засекли твой запах. Чистая удача. Чонгук коротко, без веселья хмыкнул: — Садахам? Его чутье всегда было превосходным. — Да, — кивнул Хосок, и на его суровых, уставших губах дрогнула едва заметная улыбка. — Он никогда не терял надежду. — О чем ты хотел поговорить? — Чонгук скрестил руки на груди, его поза выражала нетерпение и закрытость. — Ты, я так понял, уже в курсе, что нам всем угрожают северные волки? — голос Хосока стал серьезным, деловым. Чонгук молча, медленно кивнул, его собственный взгляд стал тяжелым и озабоченным. — Мы ведем разведку по всей протяженности границы, — продолжил Хосок. — Они собрали огромное, хорошо вооруженное войско. Их король не смог договориться с нашим, переговоры провалились. Будет война, Чонгук. Большая и кровопролитная. Холодная, цепкая струйка страха пробежала по спине младшего брата. Он давно чувствовал это нутром, но услышать подтверждение от брата было совсем другое дело. — И что теперь? Каков твой план? — Вы живете у самой границы, на острие атаки. Вам всем нужно отойти дальше, вглубь наших территорий, и как можно скорее. Основные силы армии подойдут сюда к завтрашнему утру. Атака может начаться со дня на день, возможно, даже сегодня. Они уже шевелятся, как муравьи перед дождем. Так что, — Хосок посмотрел брату прямо в глаза, — уводи свою омегу, Чонгук. Спасай его. И своих новых друзей тоже. Пока не поздно. Чонгук ошарашенно поднял на него глаза, в них мелькнуло неподдельное изумление и даже испуг. — Откуда ты знаешь про омегу?.. — он не смог скрыть растерянности. Хосок усмехнулся, и в его глазах на мгновение появилась теплая, братская усмешка: — Да ты даже сейчас, в такую минуту, думаешь о нем. Это читается во всем твоем существе, в каждом твоем движении. Ты смотришь в ту сторону, где он. Я не слепой. Чонгук смущенно потупил взгляд, разглядывая мокрые сапоги, а потом спросил тише, с неподдельным участием: — А ты, брат... все так же один? Не нашел никого? — Да, — Хосок тяжело вздохнул, и его плечи на мгновение поникли. — Должность такая. Генерал. Постоянно в походах, в заботах, в стычках. Не для меня это все — семья, очаг. Не могу я подвергать опасности того, кто будет ждать меня дома. Это не мой путь. Он сделал шаг назад, и его лицо вновь стало строгим, собранным, генеральским, маска снова легла на привычное место. — Ладно, уходи, брат. Уводи своих. Я... я рад был тебя видеть. Узнать, что ты жив, здоров, что у тебя все хорошо. Будьте осторожны. Я просто хотел предупредить и... и узнать, что у тебя все хорошо. Больше мне ничего не нужно. Местные вожди уже предупреждены, селения уводят в безопасные районы. Мы постараемся не пропустить их дальше этой черты. Обещаю. — Хосок... — тихо, почти по-детски позвал Чонгук, и в его голосе впервые за много лет прозвучала братская привязанность. — Иди. Все будет хорошо. Завтра на рассвете эти места уже займут наши основные силы. С этими словами Хосок развернулся и быстрыми, решительными шагами скрылся в мокрой чаще, растворившись в серой пелене дождя и теней так же внезапно и бесшумно, как и появился. Чонгук постоял еще мгновение, вдыхая влажный, холодный воздух, пытаясь осмыслить произошедшее, а потом резко, как по команде, развернулся и бросился бежать обратно, к дому, к Чимину, к друзьям. Сердце бешено колотилось в груди. Хосок прав — нельзя терять ни секунды. Нужно уводить всех, и немедленно. Омеги, тем временем, заканчивали свой невеселый завтрак. Разговор тек вяло, прерывисто, каждый был погружен в свои мысли. — Ты точно не передумал? Ты точно не идешь с нами? — с легкой, но искренней грустью в голосе спросил Юнги, отодвигая от себя пустую миску. — Нет, — Чимин покачал головой, и в его глазах, несмотря на внутреннее смятение, загорелась твердая, непоколебимая решимость. — Я остаюсь здесь. Мое место здесь. Омеги тяжело вздохнули, но не стали спорить. Они поднялись, собирая свои нехитрые пожитки в дорогу. Они вышли на сырую, промозглую улицу. Дождь почти прекратился, оставив после себя мокрую, блестящую на сером свете землю, лужицы и тяжелое, низкое, свинцовое небо, от которого веяло тоской. Альфы уже ждали их у дома, готовые к проводам. Техен выглядел необычно подавленным и молчаливым, он переминался с ноги на ногу, и даже Намджун, обычно такой невозмутимый и спокойный, украдкой поглядывал на улыбчивого, но теперь притихшего Сокджина с нескрываемым сожалением и какой-то непонятной даже ему самому грустью. — Ну что ж, — проговорил Сокджин, подтягивая потуже свой невесомый узелок, — пора в путь, пока совсем не рассвело. Спасибо за гостеприимство и... за все. — Мы проводим вас до опушки, это безопаснее... — начал Намджун, но его слова оборвал резкий, тревожный звук — треск сучьев, тяжелое, прерывистое дыхание. Из мокрой, темной чащи леса, словно призрак, возникла и вывалилась на дорогу знакомая высокая фигура. Чонгук. Он был бледен, как полотно, его могучая грудь вздымалась от быстрого бега, а простая домотканая одежда местами была обуглена и дымилась, издавая едкий запах гари. Он, тяжело опираясь руками на колени, пытаясь отдышаться, поднял на всех горящий, полный безотлагательной тревоги взгляд. — Куда... собрались? — его голос был хриплым, сорванным от напряжения и быстрого бега. Все замерли на месте, уставившись на него в полном, ошеломленном недоумении. В воздухе повисла напряженная тишина. — Что случилось, Чонгук? Что такое? — первым опомнился и подошел к нему Намджун, его лицо выражало готовность к худшему. Чонгук с усилием выпрямился во весь свой внушительный рост, его слова прозвучали четко, громко и властно, как удар боевого набата, не терпящий возражений: — Времени нет! Ни минуты! Нужно уходить. Сейчас же, сию секунду! Если вы собрались назад, в свою стаю, — это безумие! Ваша стая, как и все остальные окрестные поселения, уже ушла вглубь нашей территории, под защиту войск! Завтра на рассвете здесь, на этом самом месте, встанет лагерем королевская армия! Северяне нападут со дня на день, возможно, сегодня! Собирайте все самое необходимое! Только оружие, еду, теплые вещи! Мы уходим. Все вместе.