Красный Волк

Сборы заняли совсем немного времени, ведь Чонгук с военной точностью продумал каждую мелочь. Он бережно укутал Чимина в свой самый теплый плащ, пахнущий дымом и хвойным лесом, а в холщовый мешок сложил припасенную вяленую оленину, лепешки и мешочек сушеных ягод — ровно столько, чтобы омега мог нести без устали, но хватило бы на несколько дней пути. Его пальцы на мгновение задержались на тонкой руке Чимина, передавая без слов то, что не решался сказать вслух: «Береги себя». Когда альфы вышли из дома, омеги уже ждали их снаружи. На их бледных лицах читалась тревога, но ни слез, ни капризов — лишь тихая, сосредоточенная решимость. Эта решимость сменилась изумлением, когда они увидели друзей во всеоружии: Намджун луком за плечами и колчаном, полным стрел; Техен с отточенным топором, уверенно заткнутым за широкий кожаный пояс. Они обернулись, бросая последний взгляд на свои дома — срубы, в которые вложили столько сил и надежд, — и молча повернулись к лесу. Долгий путь прошел в почти полном молчании, нарушаемом лишь хрустом веток под ногами и тяжелым дыханием. Когда же они наконец вышли к лагерю, оказалось это стая Восточных волков раскинувшаясь на опушке, омеги, словно по команде, бросились вперед, растворившись в толпе в поисках родных лиц. Чимин же остался стоять на краю, чувствуя себя занозой в теле чужой стаи. Чонгук, обменявшись с друзьями красноречивым взглядом, направился к высокому, седому альфе, с достоинством обходившему стоянку, — вождю Даечолю. — Уважаемый вождь, мы из стаи Южных Волков, — начал Чонгук, слегка склонив голову. — Нашу стаю мы не догнали. Позвольте оставить нашего омегу под вашей защитой на несколько дней. Даечоль, его мудрые глаза оценивающе скользнули по Чонгуку, кивнул. — В такие времена мы все — одна стая. Места хватит каждому. Пусть остается. Искренняя благодарность теплой волной разлилась по груди Чонгука. — Спасибо вам. Большое спасибо. Когда он вернулся к своим, его ждали три пары вопросительных глаз. — Вождь согласился. Вы останетесь здесь. — В смысле, вы останетесь? — нахмурился Техен. — А ты куда? — Я возвращаюсь, — голос Чонгука прозвучал твердо и неоспоримо, как удар стали о камень. — Там наша земля и наш дом. Тогда Намджун и Техен, не сговариваясь, шагнули вперед, плечом к плечу с другом. — Тогда мы с тобой. Искреннее изумление мелькнуло в глазах Чонгука. — Вы уверены? Дорога назад — это верная смерть. — Смерть подождет, — брякнул Техен, стараясь придать голосу бодрости, но его сжатые кулаки выдавали истинное напряжение. В этот момент к ним подошли Сокджин и Юнги. — Идете к нам? Мы уже договорились с родителями, — Сокджин бросил быстрый, почти незаметный взгляд на Намджуна, прежде чем обратиться ко всем. — Мы благодарны за ваше гостеприимство, — голос Чонгука вновь обрел официальную твердость, — но мы возвращаемся. Наши дома нуждаются в защите. — Мы вернемся, — неожиданно мягко добавил Намджун, и в его словах была не бравада, а обещание. Техен, проходя мимо замершего Юнги, наклонился и прошептал так тихо, что слова были похожи на дуновение ветра: — Дождись меня. Пожалуйста. Юнги вспыхнул, словно закат, и опустил глаза, но кивок был красноречивее любых клятв. И тут из-за широкого плаща Сокджина робко выглянул маленький мальчик с парой огромных, любопытных глаз. — Ого, какие альфы! — прошептал он, завороженно глядя на вооруженных мужчин. Чимин все это время стоял в стороне, тише воды, ниже травы, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Он видел решимость в глазах Чонгука и понимал, что его мольбы бесполезны. И тогда Чонгук сам подошел к нему, мягко взял под локоть и увел за ближайшее дерево, под сенью которого их на мгновение скрыло от посторонних глаз. — Не бойся, — голос Чонгука был таким же мягким, как его прикосновения прошлой ночью. — Я обещаю тебе, все будет хорошо. Я вернусь. Чимин, не в силах сдержать нахлынувшие чувства, бросился ему на шею, вцепившись в плечи так, будто боялся, что его унесет ветром. — Я буду ждать, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Я буду скучать. Каждую секунду. Чонгук наклонился, и его поцелуй был нежным, но полным безграничной нежности и той первобытной силы, что таилась в его крови. — Я люблю тебя, — прошептал он прямо в губы омеги, слова, которые ждали своего часа, быть может, всю его жизнь. Он вышел из-за дерева, не оглядываясь, присоединился к друзьям, и трое альфов скрылись в лесной чаще, оставив за спиной безопасность и свои сердца. Чимин же остался стоять, прислонившись к шершавой коре, оглушенный, с горящими губами и душой, переполненной до краев. По его щекам беззвучно текли слезы — слезы страха, любви и горькой надежды. Омеги, видя его состояние, бережно увели его в свою семью, где его приняли с тихим сочувствием. А трое альф, отойдя на безопасное расстояние, переглянулись и, без лишних слов, ринулись бегом назад, к своему обреченному селению, навстречу войне. Они бежали всю ночь, не щадя себя, гонимые долгом и яростью. И когда первые лучи утреннего солнца позолотили верхушки деревьев, они вышли на знакомый холм. То, что открылось их взорам, заставило сердца застыть в груди. Вся долина, еще недавно такая мирная, теперь была заполнена сталью и мыщцами. Стройные шеренги королевских войск выстроились в боевые порядки. С дальнего конца долины, из-за темной стены леса, доносился нарастающий, как грозовой гром, гул тысяч голосов и зловещий, пронизывающий вой чужаков. Война пришла. Долина , некогда цветущий и спокойный уголок земли, теперь стала идеальной ловушкой. Скалистые склоны, поросшие темным хвойным лесом, сжимали ее с двух сторон, словно каменные тиски, готовые раздавить любого, кто осмелится войти. Сегодня эти склоны были усеяны не только вековыми соснами, но и стальными доспехами, и суровыми лицами воинов-оборотней Королевского Гарнизона. Воздух, обычно напоенный ароматом хвои и влажного мха, был густым и тяжелым. В нем висела гремучая смесь запахов человеческого пота, звериного musk'а, страха, влажной земли и холодной, бездушной стали. С севера, подобно грозовой туче, надвигалась армия Северных Волков. Их было не просто много — это была живая, дышащая единой ненавистью стена. Без единого знамени, без стройных рядов, они шли сплошной, ревущей массой. Их серые, черные и бурые шкуры сливались в единое, зловещее пятно, а тысячи пар желтых, горящих глаз сверкали в предрассветных сумерках, словно россыпи адских звезд, обещающих лишь смерть. Их коллективный вой был не просто звуком — он был физически ощутим, низкочастотный гул сотрясал землю под ногами и заставлял леденеть кровь в жилах даже у самых закаленных в боях ветеранов. Первыми в смертельном танце сошлись лучники. Со скалистых уступов, где заняли позиции южане, полетел вниз смертоносный, шипящий дождь из стрел. Они впивались в деревянные щиты, с глухим стуком находили слабину в доспехах, беззвучно валяя воинов на землю. Но северяне, неся потери, не останавливались. Они были подобны лавине — неумолимые, всесокрушающие, слепые в своей ярости. И вот уже передовые ряды сошлись в жестокой рукопашной схватке. Лязг клинков, вгрызающихся в сталь, отвратительный хруст ломающихся костей, предсмертные хрипы и победные рыки слились в оглушительную, ужасающую симфонию смерти. В самом сердце этого ада, на небольшом каменистом возвышении, держал оборону генерал Чон Хосок. Его латные доспехи, еще утром сиявшие чистотой, теперь были иссечены ударами, покрыты кровью и грязью, а плащ разорван в клочья. Но он стоял незыблемо, как утес, о который разбивались волны. Его длинный, тяжелый меч описывал в воздухе смертоносные дуги, оставляя за собой шлейф из снопов искр и кровавого тумана. Но врагов было слишком много. Они лезли и лезли, и стальное кольцо вокруг него неумолимо сжималось. Видя это, его личная гвардия, верные и могучие беты, с яростным рыком бросилась в бой, отсекая нападавших, но и их самих быстро поглотила серая, безликая масса противника. И тогда Хосок понял — время человеческой формы и честного боя прошло. Он отбросил помятый щит, его тело на мгновение содрогнулось в судороге, и воздух вокруг заколебался, как над раскаленной добела плитой. Преображение было не мукой, а триумфом высвобождения. Его плоть не ломалась — она перетекала, перестраивалась, наполняясь древней, божественной мощью, дремавшей в крови. Кожа просвечивала багровым, алым светом, а затем из нее вырвалось самое сердце пламени — живое, яростное, первозданное. Там, где только что стоял генерал, теперь возвышался исполинский Красный Волк. Его шерсть была сплошным костром из алого и золотого пламени, ослепляющим врагов и вселяющим священный ужас. Его гипнотический взгляд, в котором пылали два миниатюрных, нестерпимо ярких солнца, метнулся по рядам противников — и десяток северян замерли на месте, парализованные древним, животным страхом, прежде чем быть сметенными сокрушительным ударом его лапы, оставляющей на земле дымящиеся, обугленные борозды. Он был грозой, воплощенной в плоти. Его рык, низкий и вибрационный, заглушал гул битвы, а каждое его движение, каждый шаг отзывался в земле мини-землетрясением. Он в одиночку сдерживал целый фланг, превратившись в живую, непроходимую крепость из мышц и очищающего огня. Но даже его титанических сил было недостаточно. Северяне, ведомые своими жестокими, опытными альфами, начинали обходить фланги, угрожая окружением. Битва, казалось, медленно, но верно клонилась к поражению Южных. И в этот самый отчаянный, критический миг, с северо-запада, со стороны, считавшейся непроходимой из-за скал и частого леса, раздался новый, яростный боевой клич. Нестройный, но полный такой дикой решимости, что он на мгновение перекрыл гул сражения. В строй северян, словно таран, врезалась небольшая, но невероятно сплоченная группа. Впереди всех, бурей ярости и мести, летел еще один Красный Волк. Он был чуть меньше и подвижнее Хосока, а его пламя горело оттенками медленного, яростного заката — более алым, кровавым, с вкраплениями глубокого, раскаленного оранжевого. Это был Чонгук. За его правым плечом, подобно грозной, неотступной тени, двигался матерый Черный Волк — Техен. Его размеры были с молодого медведя, и каждый удар его могучих, как стволы деревьев, лап отправлял в небытие по несколько воинов разом, а его глубокий, грудной рык заставлял содрогаться не только землю, но и души врагов. С левого фланга, подобно призраку, действовал Белый Волк — Намджун. Он был быстр, изворотлив и смертоносен, как зимняя вьюга. Он не вступал в лобовые схватки, а проносился мимо, как холодный ветер, оставляя за собой вспаханную землю и перерезанные сухожилия, сея хаос, панику и смятение в тылу врага. Их появление стало той самой искрой, что подожгла порох почти угасшего боевого духа гарнизона. Солдаты южан, уже было сломленные и отчаявшиеся, увидев второе огненное чудо и яростную атаку союзников, воспряли духом. Их отчаянные, хриплые крики слились в единый, мощный, победный рев, который прокатился по долине, сметая остатки страха. Два Красных Брата встретились взглядами через всю бойню, через горы тел и море крови. Ни слов, ни кивков, ни приветствий. Лишь мгновенное, полное и безоговорочное понимание, пронзившее время и пространство. Они развернулись спинами друг к другу, и их пламя — яростное, ослепительное золото Хосока и неистовый, ярый багрянец Чонгука — слилось в один ослепительный, сокрушительный огненный смерч. Они стали сердцем битвы, ее живым, дышащим эпицентром, ее судьбой. Северяне ломались об их объединенную, неудержимую мощь, как хрупкие волны о неприступные скалы. Битва бушевала еще несколько часов. Солнце, равнодушное к человеческой трагедии, поднялось высоко над долиной, безжалостно освещая ужасающую картину: горы тел, дымящуюся, изрытую землю, воду в ручье, окрашенную в ржаво-красный цвет. Но чаша весов окончательно и бесповоротно качнулась. Деморализованные, несущие чудовищные потери, северные волки дрогнули и обратились в беспорядочное, паническое бегство, устилая свой путь ранеными и брошенным оружием. Когда последний враг скрылся в спасительной лесной чаще, в долине воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, приглушенными рыданиями и треском догорающих деревянных щитов. Два Красных Волка, их шерсть еще тлела и дымилась, источая запах гари и крови, медленно, с видимым усилием обратились обратно в людей. Хосок и Чонгук стояли, тяжело опираясь друг на друга, их одежды представляли собой лохмотья, пропитанные потом, копотью и кровью — и своей, и чужой. Они не говорили. Не было слов, способных выразить то, что творилось в их душах. Они просто схватили друг друга в объятия — крепкие, молчаливые, почти отчаянные, в которых была спрессована боль долгих лет разлуки, ужас только что пережитой бойни, горечь потерь и безмерная, дикая радость от того, что они выжили, что они снова вместе. — Больше не потеряемся, — хрипло, срывающимся голосом прошептал Хосок, впиваясь пальцами в спину брата. Чонгук, прижавшись лбом к его плечу, лишь с силой, судорожно кивнул, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, лишь бы не расплакаться, не выдать ту бурю эмоций, что бушевала внутри. Именно тогда Чонгук впервые по-настоящему, всеми фибрами души, почувствовал пронзительную, жгучую боль в боку. На его человеческом теле, чуть выше бедра, зияло глубокое, безобразное колото-рваное ранение, кое-как прикрытое обрывком окровавленной ткани. В волчьем облике, с его ускоренной регенерацией и притупленным болевым порогом, эта рана была бы серьезной, но не смертельной. Теперь же, в хрупком человеческом теле, его божественная регенерация работала мучительно медленно, с трудом справляясь с повреждениями. Рана воспалилась, ее края покраснели и отекли, а из глубины уже сочился гной, и по телу пробежала знакомая волна лихорадочного жара. Он понимал: если процесс не остановить, если зараза пойдет глубже, шансов выжить останется немного. — Тебе нужна твоя омега, Чимин, — без лишних слов, одним взглядом опытного воина понял его состояние Хосок. Его собственное лицо осунулось и стало жестким, профессиональным. — Его внутренний волк, его сущность, обращенная в зверя — это лучший, единственный целитель для тебя сейчас. Тепло омеги-волка, его чистая, живая энергия — единственное, что может по-настоящему разжечь твою регенерацию и выжечь эту заразу изнутри. За омегой ходил сам Чон Хосок, он быстро доставил омегу к брату, так что он долго еще отходил. Когда он увидел Чонгука, он не сдержался и обнял его, сказав что все будет хорошо, но сказать проще чем сделать. Ведь Чимин не умел обращаться в волка. Он никогда не чувствовал в себе того зверя, того хищника. Отчаяние и леденящий страх за жизнь своего альфы, смешанные с чувством собственного бессилия, едва не свели его с ума. В одну из особенно холодных, беззвездных ночей, когда жар от раны Чонгука стал невыносимым, а его дыхание — прерывистым и хриплым, Чимин в слезах, почти в истерике, выбежал из переполненного ранеными лагеря в сторону темного, безмолвного, спящего леса. Хосок, почуяв неладное своим генеральским чутьем, бросился за ним. Он нашел омегу на самой опушке, дрожащего, как осиновый лист, с разбитым, пустым взглядом, почти безумного от всепоглощающего горя и собственного бессилия помочь тому, кого он любил больше жизни. Слова, уговоры, логика — все было бессильно перед этой стеной отчаяния. И тогда генерал, потомок древних богов, сделал то, на что был способен, пожалуй, лишь он один. Он вновь обратился в Красного Волка, но на этот раз его пламя было не яростным и разрушительным, а сконцентрированным, почти невесомым, светящимся ровным, теплым, почти живительным светом. Он не касался Чимина физически. Он устремил на него свой гипнотический, всевидящий взор, в котором пылала вся сила его крови, вся мощь его рода, и мягко, но неумолимо, как приливная волна, пробился в его подсознание, в самые потаенные уголки его души, где спал тот самый, испуганный волчонок. Он не учил и не заставлял. Он пробудил. Он показал тому запертому, затравленному существу внутри Чимина дверь, распахнул ее настежь и мягко, но властно вытолкнул его наружу, наполнив его собственной, уверенной, могучей силой, делясь ею, как старший брат делится с младшим. Под этим божественным, направляющим напором в Чимине что-то щелкнуло, перевернулось, сломалось и родилось заново. Его тело начало меняться — не ломаясь и не причиняя боли, а перетекая, как перетекает вода из одного сосуда в другой, как бывает, когда тает под солнцем снег и обнажается первая, зеленая, живая трава. И когда Хосок, тяжело дыша, отвел свой испепеляющий взгляд, перед ним, робко ступая по земле, стоял уже не человек, а волк. Нежный, удивительно красивый, жемчужно-белый, с короткой, густой шерстью, отливающей мягким лунным серебром, и огромными глазами цвета весеннего льда, яркими и синими, как два чистых, глубоких горных озера. В этих глазах светились растерянность, изумление, безграничная благодарность и новая, робкая, но уже родившаяся и пустившая корни сила. Той же ночью, когда в лагере воцарилась тревожная тишина, дверь в покои раненого Чонгука тихо отворилась. На пороге, озаренный бледным светом луны, пробивающимся сквозь щели в ставнях, стоял прекрасный Серебристый Волк. Их взгляды встретились — пылающий лихорадочным огнем взгляд альфы и ясный, преданный, полный любви взгляд омеги. Ничего не говоря, Чимин подошел к ложу, осторожно, чтобы не причинить боли, устроился рядом с альфой на полу и лег, тесно прижавшись к его больному, горящему боку своим теплым, пушистым и невероятно нежным боком, излучающим умиротворение, покой и ту самую, столь необходимую целительную энергию. С этих пор Чимин научился обращению. Это был дар, цена за который — почти утрата самого дорогого. И каждый вечер, когда солнце уходило за горы, окрашивая небо в кровавые тона, в комнате раненого альфы появлялся жемчужный волк, чтобы своим безмолвным присутствием, своим теплом и безграничной преданностью исцелять его израненное тело и истерзанную душу. И под этой тихой, самоотверженной заботой страшные раны Чонгука начали понемногу затягиваться, а невидимая связь между ними, скрепленная теперь не только любовью, но и кровью, огнем и верностью, становилась прочнее самой закаленной стали. Что ждало их впереди, когда альфа окончательно встанет на ноги, знали только холодные, равнодушные звезды. Но теперь они оба знали главное: они больше не одни, и их стая, скрепленная самыми прочными узами на свете, была готова встретить любое будущее — плечом к плечу.