Мой друг Крис

      Было уже начало июля, когда мы с близнецами впервые за лето выбрались позагорать – на Терд Бич в Стэнли-парке. Погожий, в меру жаркий денёк для этой активности, правда они всё равно собирались туда так, словно жили мы возле экватора: заехали в гипермаркет за большим пляжным зонтом (их старый куда-то пропал во время переездов), вымазались с ног до головы солнцезащитным кремом, оба в панамах, белых рубашках, с собой – небольшой переносной холодильник с несколькими бутылками воды. Впрочем, было в этих сборах что-то приятное, комфортное. По отдельности ни он ни она не стали бы так суетиться, но вместе – у них как будто что-то переключилось в мозгу, и они объединились с той целью, чтобы сделать эту вылазку по-настоящему семейной. Учитывая то, что с отцом они не общались, даже Крис, думаю, это было важно для обоих, ведь семьи у них, по сути, больше и не было, кроме друг друга.       Крис был в хорошем, спокойном расположении духа, а Саша – та просто светилась от счастья – что они делают что-то вместе, что мы собрались втроём, что между нами всё в порядке и, может, ещё от чего-то, не знаю – это всё на самом деле мои домыслы, мне она ничего такого не говорила, но зная её – для неё это всё было важно, и она всеми силами поддерживала этот дружественный дух, крутилась, чтоб всем было хорошо, разговаривала чуточку слишком оживлённо и постоянно, постоянно улыбалась. И мы с Крисом, конечно, поддались её очарованию и сами сделались почти такими же, в благодарность за её усилия придать нашей встрече того настроения, будто между нами тремя всё по-старому, как много лет назад, когда никто из нас ещё и не думал друг с другом спать.       Мы словно в одной из пляжных картин Эдварда Генри Поттаста. Полосатый зонтик, трепыхающийся на ветру, полотенца с цветками магнолии, песок летит прямо в меня, стоит какому-нибудь ребёнку пробежать мимо, у Криса, несмотря на крем, сгорели нос и щёки, он ворчит, что мы курим, и всюду этот летний пляжный гам, и крики чаек, и музыка из чьей-то переносной колонки поблизости. Пляж, конечно, средненький – после пляжей Майами, где жили мои родители, настоящих, полноценных пляжей, лазурно-белых, широченных и простирающихся на километры вперёд, так, что даже не видно, где заканчиваются, – скорее его подобие, но это ничего, главное, что мы вместе, правда же? И Саша постоянно что-то щебечет, и Крис вроде тоже разговорился, рассказывает про кондитерскую, про то, какая Мадлен толковая и как ему с ней повезло, а Саша – стоп, а ведь есть печенье мадлен – есть же? или она что-то путает? Ну да, точно, у Пруста было, у него там герой ел эти мадленки, окунал их в чай, и разве не забавно, что девушку, которая работает в кондитерской, зовут Мадлен? А что, если это её родители предрекли ей такое будущее, назвав её этим именем? И как мы думаем – это вообще влияет на жизнь человека? А может, посмотрим, что означают наши имена? Глеб, ты вот знаешь, что значит твоё? Я понятия не имел. Имена у нас с Крисом, как выяснилось, у обоих были связаны с богом, и тут вдруг зашло про религию – мол, как это так, что мы при этом такие нерелигиозные, и может, нам в церковь сходить, исповедаться? – со смехом. Ну нет, знаешь, во мне католическая школа как-то напрочь отбила интерес ко всему этому. Во мне тоже. Смеются. Но при всём при этом, католические храмы разве не чудесные? С точки зрения архитектуры – пожалуй, в этом мы все сходились, но всё-таки внутри там как-то грустно, одолевает непонятная печаль – может, потому что вести себя надо серьёзно и тихо, и лица там у многих какие-то скорбные – в общем, становится не по себе. А игру “Герои меча и магии” помнит кто-то? Как там, если заходишь в церковь, то на тебя не могут напасть? Святилище это называлось! Ой, сейчас поиграть бы, было бы круто, надо найти те старые, первые версии, прямо из детства. А что если сейчас она уже не будет восприниматься так, как тогда? Есть же такое со всяким из прошлого, с книгами, с фильмами, например, – возвращаешься к ним, когда вырос, а они вообще не те, какими ты их помнил, – может, лучше тогда и не делать этого, чтоб сохранить о них добрую память?        Болтали мы обо всём подряд, перескакивая с темы на тему, изредка прерываясь на то, чтобы сходить окунуться – но только по двое, третий оставался следить за вещами – а потом продолжали с прежним запалом, пока ближе к вечеру нас не разморило, не стало клонить в сон. В какой-то момент я ушёл за мороженым, прихожу, а они спят, Крис наполовину под зонтом, а Саша, свернувшись рядом калачиком, положив голову ему на плечо, – целиком (она в этой позе была такая малютка, что умещалась в тень полностью). Я присел рядом с ними, уже и не зная, стоит ли что-нибудь говорить, – к примеру, что братья и сёстры не должны лежать вот так, в обнимку, если им, конечно, не пять лет, хотя, вот честно, если у меня однажды будут дети, я им и в детстве этого не позволю – ну, так сказать, на всякий случай, а то мало ли, после близнецов с их искалеченными душами. Они ведь ещё и не думали, как это будет выглядеть, если вдруг мимо пройдёт какой-нибудь их совместный знакомый (а летом на пляже это проще простого) – мне бы, к примеру, это показалось несколько странным, хотя и не знаю, как бы отреагировали другие. Чем-то вопиющим это в принципе не было, а у меня восприятие братско-сестринских отношений всё-таки было сильно искажено, накалено даже – знанием об их связи. Так что я ничего не сказал, взял книгу, лежащую рядом с Крисом, – покетбук “Код да Винчи”, который он так и не открыл, – и стал читать, но через полчаса мне надоело, я тоже откинулся рядом с ними и вскоре задремал.       Проснулся я оттого, что Крис теребил меня за руку, – оказавшись зажатым между нами, он не мог подняться, не разбудив её, но хотел узнать время. Я потянулся к телефону. Был уже седьмой час.       – А ей во сколько на ту вечеринку? – тихо и как-то смущённо спросил он. – Не пора её разбудить? – Дело в том, что вечером Саша была приглашена на день рождения своей коллеги Нур, её work bestie, как она это называла, так что вскоре должна была нас покинуть.       – Мне кажется, в девять, – ответил я, приподнявшись на локте, и тут, посмотрев на них, понял, что они уже просыпались и оделись в свои воздушные хлопковые рубашки, а потом, должно быть, уснули снова. Выглядели они в них просто по-ангельски, особенно лёжа вот так, рядом, словно две птички в гнёздышке.       – Ей же надо ещё домой, собраться, – сказал Крис. И так нежно, любовно её разбудил, потрепав по плечу, что мне на секунду стало неловко, что я вообще это видел.       Она сразу же закопошилась, натянула джинсовые шорты и, рассказывая про то, куда они пойдут (в ресторан при отеле Марриотт – “Надеюсь, на крыше, но не факт”), стала собирать сумку. Несмотря на свой скорый уход, она ещё пыталась поддерживать ту радостно-добрую атмосферу, что царила всё это время под нашим зонтиком, но всё-таки уже чувствовалось, что та постепенно ослабевает, рассеивается, как дым. Мы с Крисом тоже встали и собрали вещи, и когда мы все шли к машине, обвешанные сумками, я заметил, что на его лице промелькнуло это неспокойное, болезненное выражение, которое у него появилось после того, как он начал лечиться.       Высадив Сашу у дома, мы заехали вместе перекусить в одно маленькое ливанское кафе. Однако там всё было ещё в порядке, он нахваливал свой фалафель с салатом, и мы время от времени незначительно переговаривались о том о сём, и по дороге домой тоже. Он даже сказал, что на пляже ему понравилось, и я подумал – вроде бы пронесло. Я помог занести ему вещи в дом, смыл с себя пот и песок в садовом душе, оставшемся от предыдущих владельцев дома, и тут возвращаюсь, а он лежит на кровати в спальне – подтянув к себе ноги, обняв себя руками, – а время только полдесятого, – и я понимаю: не пронесло. Он, ко всему прочему, по-прежнему был в пляжной одежде – коротких плавательных шортах и рубашке, а для Криса, с его любовью к порядку, лежать так в чистой постели было вообще из ряда вон (меня он, к примеру, никогда туда в уличном не пускал). Что-то было не так в этом всём, сильно не так.       – Хочешь побыть один? – спросил я, встав в дверном проёме. Но он не отвечал, и тогда я вошёл и присел рядом. – Мне уехать?       Обстановка была какая-то угнетающая: тишина, полутьма комнаты – на улице ещё не до конца стемнело, ветерок из приоткрытого окна развевает льняной чёрный тюль, как клубы дыма, измятое постельное бельё в серых тонах – и эта поза, в которой его длинное тело выглядело по-детски, по-больному даже. Несколько секунд продолжалось его напряжённое молчание, как будто он что-то обдумывал, пока наконец он не ответил:       – Останься лучше.       И оттого как он попросил об этом, мне стало здорово не по себе, если честно. Как будто… как будто, если я не останусь… Я даже не хотел об этом думать. Возможно, я и зря распереживался, но его грусть была такой громкой, давящей, захватившей всё пространство комнаты, что я не на шутку за него испугался. Я придвинулся ближе к нему и положил руку ему на плечо.       – Поговори со мной, Крис. Слышишь? Ты можешь со мной поговорить.       Ничего не ответив, он перевернулся на спину и стал расстёгивать свою рубашку, потом снял и откинул её на пол, всё это – такими дёргаными движениями, словно ему было очень жарко. В полосе света у изголовья кровати мне было видно, что у него на лбу проступила испарина.       – У тебя не солнечный удар? – спросил я, дотронувшись до его лба.        Он только криво улыбнулся и покачал головой, как будто хотел сказать: “При чём тут это?”.        Молчание. Звук промчавшегося автомобиля вдали. Я взял его ладонь, погладил её тыльную сторону.        – Это никогда не кончится, да?       Я был почти уверен – он переспросит, что я имею в виду, сделает вид, что не понял, – но нет, к моему удивлению, он не стал, а просто ответил:       – Не знаю. Видимо, нет.       – Подвинься, – сказал тогда я, и когда он сдвинулся на центр кровати, лёг рядом, притянув его к себе. Он не сопротивлялся – наоборот, обнял меня одной рукой, уткнулся в меня носом. – Расскажи мне. Пожалуйста.       – Что тебе рассказать? – устало.       – Что угодно. Всё, о чём думаешь. Я не стану тебя осуждать, честно.       – Господи, Глеб… – пробормотал он. – Да разве это расскажешь… всю свою жизнь? Зачем тебе это? Думаешь, что услышишь какое-то объяснение – и такой, makes sense?        – Может, и так, – признал я. – Я просто пытаюсь тебя понять. Хочу понять.       – Я ценю это, правда. Но лучше не надо.        Мы лежали какое-то время молча, и, глядя в потолок, я на автомате перебирал рукой его волосы. Я думал о том, какой он на самом деле травмированный для человека, который столько лет притворялся, будто он в полнейшем порядке и знает, что делает со своей жизнью, и сколько в ней было того, о чём я понятия не имею, что сделало его вот таким.        – Ты ещё ходишь на терапию? – спросил я.       – Да.       – Но так и не…       – Нет. Я так ни в чём и не признался, – медленно произнёс он. – Не смог. Ну, ты ведь знаешь, я с самого начала не был честен… Хотя иногда было думал – ладно, посмотрим, может быть, расскажу. Вдруг осмелюсь? Но как-то не осмелился. Всё думаю о том, какой это риск. О последствиях.       – Каких?.. – не понял я.       Он прокашлялся.       – Ну, ты же помнишь канадские законы… Я преступник, и Саша тоже. Нет, конечно, если бы это каким-то образом вскрылось и нас бы обвинили, я бы взял всё на себя. Сказал бы, что я склонил её к этому. Может, даже что делал это насильно.        О господи, чуть было не вырвалось у меня. Признаться, я постоянно забывал, что у невозможности обсуждать с кем-либо инцест была легальная, а точнее нелегальная подоплёка, и уж тем более, не считал их преступниками. Но, полагаю, если следовать букве закона, то так и было, и Крис, будучи законопослушным канадским гражданином, всегда держал это в уме.       – Так это же ещё доказать надо, – заметил я, надеясь хоть как-то его успокоить (лично мне представлялось, что доказать факт инцеста куда сложнее, чем тот же факт изнасилования, с которым вечно недоставало доказательств), но наш разговор вдруг принял не совсем тот тон.       – Доказать что? – приподнял он ко мне голову. – То, что ты сам пришёл и выложил?       – Да куда пришёл, не в полицию же?       – Нет, но…       – Не должны они разбалтывать твои секреты. Есть же такое понятие, как конфиденциальность, врачебная тайна. И нарушается она в самых крайних случаях – если ты, там, представляешь опасность для общества, сообщаешь, что собираешься причинить кому-нибудь вред. Или не кому-нибудь, а себе. Да не может такого быть, чтоб психотерапевт побежал кому-нибудь сообщать, что ты спал со своей сестрой. Ну, будем объективны, не настолько уж криминальное дело – взрослые люди, по обоюдному согласию…        – Четырнадцать лет, – сказал вдруг он.       – Что – четырнадцать лет?       – Максимальный срок.        – Боже.       – Ты бы тоже задумался.       Тут он был прав. Я вообще-то не был на его месте, чтобы об этом рассуждать, и тем более, не собирался его ни к чему подталкивать.       – Извини, – сказал я. – Не подумай, что я на тебя давлю. Я просто… Ты не говорил, что ты поэтому не говоришь. Я думал, что тебе морально тяжело или что-то такое.       – Ну, это тоже. Мне тяжело, – согласился он.       – Но канадцы – долбанутые всё-таки, – заметил я. Это было уже не для того, чтобы его успокоить, – я действительно так считал. Хотя уверен, что на тяжесть наказания там влияет множество факторов, и в их случае (чисто гипотетически) было бы уж точно не четырнадцать лет, – всё это было в любом случае чересчур.       Но к моему удивлению, Крис ответил:       – Да нет. Всё верно в принципе.       – Всё верно?..       – Ну да, как превентивная мера, – повёл он плечом. – Чтобы потом вот так не ломало… И ты не забывай, что есть люди, которые делают это со своими детьми. Ситуации разные бывают.       Об этом я уже не хотел ни говорить, ни думать – мне хватало их ситуации.       – И что, для вас превентивно было? – спросил я. – Вы знали об этом? Ты знал?       Мы с ним никогда этого не обсуждали. Их инцест, который уже успел стать для меня данностью, – да, но не такие вопросы. О таком ни с того ни с сего не спросишь, и тот факт, что мне подвернулся случай, сам по себе был очень ценен.       – Да, я знал.       – Откуда, кстати? Ну, вряд ли же ты ни с того ни с сего полез искать в уголовном кодексе именно эту статью.       – Глеб, – простонал он и стыдливо зарылся лицом мне под мышку. – Пожалуйста, давай не будем.       – Ну серьёзно. Зачем ты это искал? Хотел узнать, что тебе будет?       – Не совсем. – Тут он вылез у меня из-под бока и откинулся рядом на спину, подложив под голову руку. – Ей хотел показать. Я сам уже откуда-то знал, что это незаконно, – может, где-то слышал, не помню… Но я не знал, какое именно наказание. А она вообще… она понятия не имела, что это запрещено законом, не могла поверить, говорила – не может такого быть. Нам было, кажется, пятнадцать или шестнадцать. Она просила, чтобы я лишил её девственности.       Я молчал, если честно, не зная, какая реакция на такие откровения будет корректной – откровения, которых я сам, безусловно, хотел, но не то чтобы мог представить, что буду на них отвечать. Нет, шокирован я не был – я вообще сомневаюсь, что меня хоть что-то ещё на эту тему могло шокировать, – но с Крисом нужно было вести себя осторожно, чтобы он, не дай бог, не подумал, что я его осуждаю, и снова не закрылся.       – А ты не хотел? – спросил я, думая о том, что представляли из себя их отношения в том возрасте, если она его о таком просила. Сам я встретил близнецов позже, когда им было уже семнадцать, и, естественно, о таком бы даже и не подумал.       – Нет. На тот момент у меня ещё не настолько отлетела башка, – с его губ слетел мрачный смешок.        К этому времени мы уже были погружены во тьму. Ветер унялся, и тюль на окнах почти не двигался; лишь изредка плыли по потолку светотени от проезжающих по дороге машин. Это было очень кстати: в темноте люди всегда охотнее откровенничают.        – И между вами тогда ничего не было?       – Ну… секса не было, ничего такого, – сказал он. Это мне было уже известно. – Но мы могли иногда, там… поцеловаться, скажем. Хорошо так поцеловаться.       – Э-э, – вырвалось у меня. Вот об этом я, само собой, не знал.       – Да… Не стоило нам друг на друге учиться.       – Это во сколько было-то?       – В четырнадцать, наверно. Или тринадцать. Что-то в этом районе. Это была совместная затея, если что. Я тоже думал, что идея что надо, – попрактикуемся и всё такое, с другими потом будет не стыдно.       – Но вы же понимали, что это… что-то запретное? – (Чуть было не сказал неправильное.)       – О да.       – И?..       – Да ничего. Просто было понятно, что никому говорить об этом не стоит, – сказал он. И быстро прибавил: – Как и обо всём остальном, в принципе.       – Остальном – чём?       – Что спим часто вместе, – уже менее охотно сказал он. – Что видели друг друга без одежды. Что трогали друг друга…        Что значит трогали? – пронеслось у меня.        – Господи, – выдавил он. В темноте я видел, что он накрыл ладонью лицо, а потом перевернулся на бок, спиной ко мне, и снова свернулся калачиком. – Извини… – его голос сорвался. И тут он вдруг заплакал, так резко и неожиданно, что у меня подскочило сердце и я быстро прильнул к нему.       Бедные, бедные дети, думал я, обнимая его сзади, как же вас подвели взрослые, которые за вами не смотрели, которые не привили, что правильно, а что нет, не объяснили, как вам вести себя друг с другом. Под взрослыми я подразумевал, в первую очередь, их урода-отца, но, если честно, то тут меня и за мать взяла злость – за то, что она посмела умереть, как бы дико это ни звучало, бросила их одних – наугад тыкаться в этом мире, словно слепые котята.       – Прости, не знаю, почему так развезло, – утирая лицо сгибом локтя, сказал он.       – Всё в порядке, правда.        – Я просто как-то живо вспомнил это всё… Это ведь было вообще ненормально.       – Всё хорошо. Сейчас всё хорошо, – приговаривал я, целуя его в плечо.        Меня пробрало к нему такое сочувствие, что я, мне кажется, в тот вечер вообще обо всём забыл – обо всех своих правилах в его отношении, об этих границах дружеского (хотя раньше-то, если вспомнить, мы с ним так себя и вели, до поцелуев). Не знаю точно, с чем было связано это принятие с его стороны – с тем, в каком он был состоянии, или ему просто тоже уже не было до этого никакого дела, но он ни разу мне не показал, что ему это может быть неприятно, не сказал ни слова, а лишь покорно принимал мои заботу и любовь.       – Нечасто ты об этом вспоминаешь, наверно? – осторожно спросил я, когда он успокоился. Я приподнялся на одном локте, другой рукой зачёсывая назад его отросшие волосы, и это, похоже, оказывало на него седативный эффект.       – Нет, почему… Бывает. Точнее как… Это не то, что я вспоминаю… Оно само в голове всплывает. Я просто вслух этого ещё не произносил. Никогда. Не знал, как это звучит. Так по-ненормальному, да? Прямо… прямо херово.       – Да нет.       – Интересно так, – устало пробормотал он, – что в голове что-то может вполне нормально укладываться… то есть, скорее, ты можешь с этим ужиться… но стоит это озвучить, и вот, уже слышишь, какая это жесть.       А мне хотелось сказать ему – да нет, вовсе это не жесть, просто жизнь, твоя жизнь, со всей своей диковинностью и непостижимостью, и то, что ты такой чудесный вырос, несмотря ни на что, – ну разве не замечательно? – но я не смог, потому что самом-то деле это была жесть, и у меня язык не повернулся с этим спорить.       Следующим утром, когда я уезжал от него на уроки, он, как всегда, вышел проводить меня к машине и там, чуть кротко, спросил:       – Надеюсь, я не отвратил тебя вчерашним?       – А что, похоже, что отвратил? – ответил я, надеясь, что он поймёт: он ничем не может меня отвратить от себя, я всё приму, каждую его частичку, из прошлого или настоящего.       И он так отчаянно меня обнял, почти что на мне повис, что я подумал – хорошо, наверное, что надо ехать. Мы чуть постояли так, покачиваясь на месте, а потом он отпустил меня, и прежде чем неловко клюнуть меня в щёку, у него случилось короткое промедление, – и лицо его было так близко к моему, – что я на секунду замер, не зная, чего ожидать. Но он лишь еле тронул меня губами, наверняка кольнувшись моей щетиной, и сразу же отстранился, а я сел в машину.       – Люблю тебя. Осторожнее, – сказал он мне через опущенное стекло, когда я завёлся.       – Ладно. Я тебя тоже, – улыбнулся я, обрадованный тем, что он мне это сказал, ведь хоть мы уже не раз говорили друг другу эти слова, это не было нашим стандартным прощанием.       – Ой, Глеб, подожди, – о чём-то вдруг вспомнил он, почти развернувшись, чтобы уйти в дом. – А ты дашь мне ключ от своего склада? Я хотел там ещё кое-что взять. Если можно, конечно.       Я, не раздумывая, вытащил свой бумажник, достал оттуда ключ-карту и сказал, что пришлю ему адрес и номер ячейки. Наверное, если бы он в тот момент попросил, я бы дал ему вообще что угодно.