Мой друг Крис

      В тот же день, уже вечером, я виделся с Сашей у неё дома. Она как раз вернулась с работы – вся такая презентабельная, беловоротничковая, – когда я привёл Альфи с прогулки, –  и вот, вижу её – и то, что Крис говорил перед сном, у меня в голове вдруг ложится на неё реальную, соотносится со стоящей передо мной Сашей из плоти и крови. Я ведь об этом то и дело думал на протяжении дня, но думал почему-то как о ком-то постороннем, почти несуществующем, – и будто только теперь понимал, что это было про неё. Признаться, меня немного приложило этим отождествлением. Я аж присел на кухонный стул и с него наблюдал отрешённо, как она ходит по квартире, то и дело пересекая коридор во время своих послерабочих ритуалов.        – Господи, – вымолвила она, наконец обратив на это внимание, и подошла ко мне. – Что случилось?        Я покачал головой – ничего, мол, – и уткнулся носом в верх её живота, а она прижала меня к себе, запустила руки мне в волосы и поглаживала меня, пока не стало лучше.        – Ты у Криса ночевал?       – Ага.       – Я почему-то так и думала.       Она вообще, похоже, понимала всё без слов, вот какой степени близости мы с ней достигли. Мне даже не нужно было объяснять, что именно со мной происходит, – она просто чувствовала, и всё, будто в сердце у неё был встроен датчик, к которому только меня приложи – и он считает меня всего, передаст информацию прямо ей в голову.       И всё-таки, мне не хотелось, чтобы она знала, о чём конкретно мы говорили, что́ он рассказывал мне о ней, пусть даже их отношения и не были для меня секретом. Но возможно, я хотел, чтобы сам факт нашего разговора им был. Чтобы каждое сказанное им слово оставалось строго между нами. Как будто, если я передам их кому-то ещё, то нарушу тонкую гармонию вселенной и всё рассыпется, и даже если он об этом никогда не узнает, я больше не услышу от него ничего, а это было бы для меня невыносимо.       Так что я ничего ей не рассказал – даже о том, что он хандрил после нашей совместной вылазки, чтобы её не расстраивать. Пусть думает, что после он был так же счастлив, как и на пляже, это её радовало. Пока она была в ванной, я на скорую руку сделал нам ужин, и мы поели перед телевизором вместе с Альфи, которого я теперь мысленно звал Альфачом из-за небывалого интереса к другим собакам, что он проявил во время нашей сегодняшней прогулки. Но потом она прогнала его прочь, и мы с ней занимались сексом там же, на диване, что даже ненадолго вытеснило из моих мыслей всё остальное. С ней было ровно так же хорошо, как и всегда, отметил я после. И в то же время задался вопросом – а с чего бы не быть?        – Какой ты сегодня… – улыбнулась она, продолжая лежать на мне.        – Какой?       – Ну не знаю, такой весь в чувствах.        – Да?       – Да.       Сам я за собой этого не заметил – мне казалось, что я абсолютно обычный, но раз она так говорила, то значит, так оно и было, уж она меня знала, как никто другой, особенно в сексе, которым, я думаю, мы занимались тысячу раз как минимум за все эти годы. Мы полежали немного в тишине, под сменяющиеся картинки какой-то передачи по телику на беззвучном режиме.       – Как думаешь… – вдруг начала она, на секунду подняв ко мне голову, и остановилась, будто засомневавшись, стоит ли продолжать. – Как думаешь, к чему ведут ваши отношения с Крисом?       – К чему ведут?.. – задумчиво повторил я. – Я не знаю. Ни к чему?       – Правда, что ли?        – Ну, люди же дружат, бывает, до конца жизни. Наверное, это был бы неплохой вариант для нас, – пожал я плечами. – А что?       – Ничего. Просто хотелось узнать, что, по-твоему, между вами происходит. Вы стали близки, как никогда раньше. Это заметно.       – Мы правда стали, – согласился я. Хотелось бы мне ответить ей более вразумительно. Хотелось бы мне знать то, о чём она спрашивала. – Но это сложно описать словами, – продолжил я. – Между нами ничего такого больше не было, если ты об этом хочешь знать. А то, что есть – да… Я не знаю, как это объяснить. Даже если попытаться…       Я стал отчаянно искать слова, но она меня прервала:       – Не нужно. – Приподнялась на мне, чмокнула меня в лоб. – Пойдём спать в постель? Я только быстро в душ сбегаю.       И она встала и собрала с пола свою одежду.       – Сейчас приду, – ответил я, выключил телевизор, но так и смог заставить себя подняться и пролежал там, укрывшись пледом, пока не уснул.       Я всё думал о том, что она спросила. Я не врал ей, когда говорил, что не знаю, к чему это всё ведёт, – я правда не знал. Я просто думал о нём слишком часто и слишком много времени проводил с ним рядом, но к чему это могло вести, когда я был с ней, а он прямо сказал мне ещё зимой, что между ним и мной не может ничего быть? – пожалуй, что ни к чему. По-хорошему, мне уже стоило от него отвалить: я уже не был ему так нужен, как раньше, когда так удобно прикрывался тем, что помогаю ему в сложный период. Но теперь-то он был более или менее в порядке, продолжал лечиться, к бутылке, если верить, его не тянуло, бизнес шёл хорошо, появилась Мадлен, он занимался спортом, стал чаще выходить из дома – ну да, что-то из этого было благодаря мне, но главное-то результат. Опекать его, как прежде, уже не было причин, а я всё никак не мог остановиться. Выглядело ли это недвусмысленно? Поэтому Саша заговорила об этом? И не думал ли он, что я к нему лезу? Я одновременно не желал, чтобы он так думал, и надеялся, он не хочет, чтобы наше тесное общение заканчивалось, так же сильно, как я.       Чтобы это к чему-нибудь привело, кто-то из нас должен был действовать, а я уж точно быть этим человеком не собирался. Иметь над ним какое-то преимущество, когда он лечится от алкоголизма и сопутствующих ментальных проблем? Нет, так было нельзя. Вот ещё почему я изначально решил, что не должен ничего инициировать, – не только из-за того, что́ он тогда сказал, а еще потому, что это ставило нас в неравные позиции. Если он однажды чего-то со мной и захочет, то даст знать об этом сам, решил тогда я – и до сих пор стоял на этом, а он до сих пор этого не сделал – во всяком случае напрямую. Пусть я несколько раз и улавливал что-то похожее на намёки, они были слишком слабы, чтобы убедиться в том, что он имеет в виду именно это. Так что да, я полагал, что ни к чему наши отношения не вели. Мы просто дружили. Очень близко дружили.       Я работал, когда следующим утром мне пришли от него сообщения. Сначала он прислал фотографию, давая понять, где находится, – я узнал серые металлические стены своей складской ячейки и всякий хлам позади, а на переднем плане был мой старый автопортрет маслом, который Крис держал одной рукой за нижний угол. Странное дело, но в тот момент, что я открыл фото, он показался мне даже не столь плохим, как когда я его туда отвозил. Возможно, дело всё было в том, что он попал в руки к нему, обратил на себя его внимание.        “А брать что угодно можно? Всё, что понравится? – спрашивал он. – Или что-то всё-таки под запретом?” Но у меня не было сил что-то ему запрещать. Если ему нравилось всякое старое барахло, если оно поднимало ему настроение – я ведь был только рад. Я ответил, что он может брать что угодно, и вернулся к своей ученице, двенадцатилетней девочке из весьма обеспеченной семьи, которую дважды в неделю водитель исправно доставлял ко мне на занятия. Мы начали в самом конце весны – и вот, спустя два месяца несчастный ребёнок уже даже не притворялся, что ему это нравится. Воплощать нереализованные амбиции своих родителей – это всегда дорога в никуда, полная страданий и бесконечного унижения, а с творчеством так особенно, ибо, если ты и можешь выучить наизусть всё то, что необходимо для поступления в юридический колледж, то даже освоив все техники живописи, без искреннего желания творить не выйдет ничего мало-мальски приличного. Я уже пару недель как знал, что мне придётся поговорить с её родителями и отказаться от наших занятий, но всё откладывал этот звонок, а теперь посмотрел на её рисунок и понял, что больше тянуть нельзя. Это была полная катастрофа. Она словно пыталась сказать мне, что ненавидит это всем сердцем.       – Знаешь что, Оливия, – внезапно сказал я, – сегодня тебе больше не нужно рисовать. – Я подъехал на стуле к книжным полкам позади себя и достал оттуда первую попавшуюся книгу. Выдающиеся мастера девятнадцатого века – то, что надо: не слишком древне и не раздражающе современно, этот период нравится почти всем. – Сегодня тебе задание – выбрать одного художника на твой вкус из этой книги и прочитать главу о нём. – Она недоверчиво посмотрела на меня, ещё не веря своему счастью. – Держи. Можешь сесть в кресло.       И я оставил её одну, выйдя из студии. Я уже знал, что не возьму с них за сегодняшний урок, так же как то, что он будет нашим последним.       “Ты не думал это всё продать?” – ждало меня в телефоне ещё одно сообщение от Криса. Я ответил ему, что нет, мысленно посмеявшись над его наивным убеждением, что продать можно что угодно. “Почему нет?” – спросил тогда он. “Потому что этот хлам ничего не стоит и я им не то чтобы горжусь”, – напечатал я. “Не говори так. И, как минимум, сто двадцать пять долларов в месяц стоит хранить его в этом контейнере”, – ответил Крис. Я не стал продолжать – обо всём, что касалось денег, спорить с ним было почти бесполезно. Он уже залез на сайт склада и посмотрел расценки, а значит, следующим его шагом будет сообщить мне, сколько составляют мои затраты в год, и даже если я скажу ему, что сто долларов стоит мой двухчасовой урок для абитуриентов-живописцев, сдающих творческое задание, он скажет, что это не аргумент, и пойдёт дальше.        Уже не раз после моего возвращения в Ванкувер он доставал меня по поводу аренды квартиры. Зачем я снимаю? Почему не живу с Сашей? (В её новой квартире, ведь это совершенно бесплатно). И сколько стоит моя аренда? Этого я ему не сказал, но он почти угадал, знакомый с расценками на местном рынке. Мне правда нравится выкидывать тысячу двести в месяц на ветер? Договор на год? Разве это проблема? Я мог бы спокойно её пересдать и сэкономить себе, по крайней мере, с десять тысяч – нет, уже девять – ну семь или шесть-то хоть сэкономь за оставшиеся полгода!       Впрочем, с квартирой, как я подозревал, его интерес заключался на самом деле не в том, чтобы я сохранил деньги, а в том, чтобы жил с Сашей, – как будто ему была с этого какая-то выгода, ей-богу. Но правда в том, что я не знал, почему мы с ней не жили вместе, мы никогда даже это не обсуждали. Думаю, нас обоих вполне устраивало то, как мы живём. Она мне сразу вручила ключи от своей квартиры, так что я мог приходить, когда мне только захочется (у неё мой тоже был, однако она им не пользовалась – полагаю, моя квартирка её не прельщала); у неё в ванной стояла моя зубная щётка, а у меня – её; мои вещи вечно валялись в её квартире, а её (в основном это было бельё) – иногда в моей. Ещё у нас с ней у обоих были ключи от дома Криса, на всякий случай. Но её вещей у него дома никогда не было, кроме какой-нибудь одинокой, забытой однажды кофты, в то время как у меня – у меня была целая полка в его комоде, которой мне, однако, не хватало, моя зубная щётка стояла по соседству с его, не говоря уже о том, что у меня даже была своя половина его кровати. О чём это всё говорит, каждый, несомненно, сделает вывод сам, но по факту это означало, что я ночевал у них обоих, Саша время от времени ночевала у меня, но близнецы не ночевали друг у друга. Последнее я точно знал от Криса, который как-то раз, весной, счёл своим долгом оповестить меня об этом.        – Я с ней не спал и не буду, – сказал он тогда по телефону, предварительно описав мне в подробностях то, как они провели выходной, что было мне совсем не интересно.       – Зачем ты говоришь мне это? Я тебя даже не спрашивал.       – Просто хочу, чтобы ты знал. Она вообще больше не остаётся у меня на ночь. И я у неё тоже. Не хочу, чтобы это как-то…       – Мне всё равно, Крис, – прервал его я. – Я и так знаю, что между вами ничего нет.       – Но я хотел сказать тебе это. Чтобы ты услышал это от меня. Я… я уважаю ваши отношения, честно. И хочу, чтобы у вас всё было хорошо.        – Ладно? Спасибо? – я закатил глаза.       – Ладно, пожалуйста, – перекривлял меня он.       Но честно говоря, я думаю, что дело было не только в том, что мы с Сашей встречались, – он просто больше не хотел переходить с ней ту черту, он будто пытался освободиться от всего этого (не в первый раз, но настроен он был явно серьёзно) – по крайней мере, мне так казалось, и наш разговор предыдущим вечером только убедил меня в этом. По-моему, он и расклеился так после пляжа именно потому, что его до сих пор это преследовало, а триггернуло его ни что иное, как наша встреча втроём. Так что я не был уверен, что нам следовало это повторять.       “Возможно, я кое-что сделал”, – написал он мне через несколько дней. Что он сделал? – спросил я, первым делом почему-то решив, что он испёк какой-нибудь большой и адски сложный торт, – хоть это была и странная мысль: обычно он не связывался со мной, чтобы о таком сообщить, а скорее упомянул бы об этом как-нибудь между делом. Возможно, мне это не понравится, ответил он. Почему? – спросил я. Он добавил моих картин в своём кафе… (именно с многоточием). Ладно? – ответил я, не понимая, в чём проблема. Каких? У Криса был хороший вкус, он должен был выбрать что-то приличное. Потом увижу, ответил он и пригласил меня зайти следующим утром, когда он будет открываться.       Позже я почти забыл об этой переписке, засев в студии. На днях, после того, как я расстался со своей ученицей, Оливией, у меня неожиданно родилась одна идея, причём поначалу это было совсем не всерьёз – внезапный порыв вдохновения, на пару вечеров, думал я, на больше меня не хватит, –  но отчего-то этот простой сюжет меня увлёк. Я решил изобразить её сидящей за мольбертом, в пол-оборота, с девственно-чистым холстом перед ней. Её апатичная поза, и печальное личико, и то, как небрежно она держит кисть, выражали её отторжение навязанного ей рисования. То есть я надеялся, что выражали. В любом случае, там было ещё много работы.       Вечером я отправился прогуляться и выпить кофе, а это у меня уже на автомате было – у Криса, вне зависимости от того, был он там сам или нет. В этот раз его не было – и, наверное, слава богу, ибо когда я увидел, что же он всё-таки сделал, то мне захотелось провалиться сквозь землю. Две противоположные стены кондитерской были увешаны моими картинами со склада, которые я, конечно, сам разрешил брать, вот только не знал, что он унесёт всё и распорядится ими таким образом.        Я застыл посредине, сняв солнечные очки, и испытывал весьма противоречивые чувства. Это было ужасно и даже в какой-то степени унизительно, увидеть свои старые, почти забытые работы выставленными на всеобщее обозрение, когда я думал, что припрятал их там, где они уж точно никому не понадобятся и будут спокойно лежать до моей старости, – но это с одной стороны, потому что – потому что с другой, развесил-то он в принципе неплохо, и при мысли о том, сколько сил он на это потратил – подобрать рамы, а их у меня там не было почти ни на чём, вставить в рамы, решить, что и где будет висеть, ну и наконец, собственно повесить – это ж такая морока, особенно с таким разношёрстным набором, – что я ему, мягко говоря, не завидовал. Неужели ему это было в радость? Мне, кстати, было интересно, на что он их вешал. Получилась этакая “ковровая” развеска (ну, типа), притом довольно гармоничная и аккуратная – я вынужден был это признать, присмотревшись как следует. Однако я не мог решить, бесит меня это или нет, ведь если признать, что он молодец, то выходило, что я вроде как одобряю всю эту затею, а я её по-прежнему не одобрял, и от этого раздражался только сильнее.        Крис, Крис, Крис, думал я, какой же ты на хер гений. И что ты прикажешь мне с собой делать? Я не мог, ну никак не мог попросить его это снять – с учётом затраченных им усилий, моего разрешения, смысла, который он в это вкладывал (кстати, какого? – меня это взаправду волновало), но и находиться мне там было не то чтобы очень комфортно. Так что я вышел, так и не выпив кофе, достал сигареты и закурил и, недолго думая, набрал его номер.       – Ты зачем это сделал? – спросил я, как только он поднял трубку.       Тишина. И спустя несколько секунд:       – Ты всё-таки пришёл туда сегодня.       – Да, пришёл.       – И ты зол.       – Нет, я не зол. – Честно говоря, он сильно снижал моё желание злиться одним своим присутствием на другом конце провода.       – Но ты недоволен. Прости. Я… Я… Хочешь, я сейчас приеду и мы посмотрим, что можно сделать? Я понимаю, я не учёл твои пожелания, сделал, как нравится мне, – теперь его голос был виноватым, – но мы можем… мы можем, скажем, внести изменения? Или ты хочешь, чтобы я всё убрал?       Последнее прозвучало особенно грустно.       – Нет… – Я сделал затяжку и посмотрел на стены кондитерской через окно в пол. Женщина, сидящая за столиком у него, зыркнула на меня таким взглядом, словно я был бездомным, заглядывающимся на её кусок торта (морковный, подметил я – я знал, как он делается!).       – Нет – что? – спросил Крис. – Что тебя так расстроило?       Я молчал, обдумывая, как бы ему ответить, чтобы сильно не выдать собственную неуверенность, но приходил лишь к тому, что это вряд ли возможно при ответе на его вопрос.       – Это недостаточно хорошо, чтобы висеть там, – наконец сказал я. – Недостаточно хорошо, чтобы кому-то показывать. Большая часть так точно. Именно поэтому оно и лежало там, где лежало.       – Достаточно хорошо для меня, – беспечно ответил он.        – Но повесил-то ты их не у себя дома, а именно в кафе. Решил показать всем своим посетителям… – пробормотал я, прежде чем затянуться в последний раз и выбросить окурок.       – Ну… Я подумал, что все должны знать, да. Знать, как ты хорош. Что ты был хорош, ещё когда учился, что даже то, что ты сам не ценишь, безумно красиво. Прости мне это. Я забыл, что вы, художники, ранимые ребята.        Ранимые ребята. Мне вдруг стало смешно от этого разговора, от того, что я позвонил, чтобы ему выговорить, а вместо этого только выставил напоказ свою слабость, подтверждая тем самым его слова. Ещё и напросился на комплименты, хотя совсем не собирался.       – Ну, если тебя это успокоит, – добавил он, – там нигде не написано, что ты автор. – Это была неправда: я знал, что как минимум на нескольких картинах оставлял свои подписи, пусть они у меня в то время и были трудночитаемы, о чём мне не раз говорили люди. Но что я ещё заметил, так это то, что Крис больше не звучал виновато – он учуял мою слабость и пошёл в наступление. И будто в подтверждение этой мысли, он сказал: – Хотя, если кто-то спросит, то я собираюсь быть честным и говорить о тебе с каждым, кто готов слушать.       – Понятно. Пожалуй, какое-то время не буду появляться в этом музее, – проворчал я, стараясь не выдать ему того, что почти смирился.       – Не будь таким колючим, – мягко попросил он. – Ты хотя бы оценил, как я развесил? Ну скажи, что оценил! Я так старался, у меня там была идея.       – Оценил, – ответил я, вновь посмотрев через окно на одну из стен, как вдруг увидел, что какая-то девчонка фотографируется у неё с чашкой кофе. Чтоб меня. Мои глаза сами собой закрылись, увидев это.       – Ладно, – вздохнул он. – Главное, помни, что я горжусь тобой. И ещё… можно скажу кое-что?       – Давай. – После слов о том, что он мной гордится, он уже мог говорить что угодно.       – Помнишь, что тебе сказал тот хороший дядька? Твой учитель из Майами.       Я-то, конечно, помнил. Это было во времена моего первого семестра в Штатах, когда я устроился вечерним грузчиком (читай: ночным тоже) в один из местных супермаркетов, и хотя эта работа определённо развила во мне кое-какие физические данные, в попытке заработать побольше денег я также стал мало спать, уставал и перестал уделять живописи должное внимание. Что меня удивляло, так это то, что это помнил Крис, которого там и в помине не было, который знал о мистере Кэмпбелле чисто заочно, с моих рассказов семилетней давности. Хотя, если честно, мне было приятно, что он о нём помнит, ибо это был реально значимый персонаж в моей жизни, благодаря которому я, собственно, и был там, где был, ибо, не предложи он мне перевестись по стипендии в Сиэтл, от которого до близнецов было рукой подать, не уверен, что вышло бы из нашей дружбы. Думаю, Крис тоже понимал это и был по-своему ему за это благодарен.       – Угу, – ответил я, давая ему произнести это.       – Ты должен больше рисовать.       – Я должен больше рисовать, – повторил я. – Знаю. Я пытаюсь, правда.       – Пожалуйста, скажи, что ты над чем-то работаешь, – попросил он. Его это реально волновало. Он знал, что последние месяцы были для меня совсем не плодотворными, и чувствовал от этого вину, хотя я сто раз ему говорил, что помогать ему в кондитерской было моим выбором.       – Возможно. Я и правда кое-что начал недавно. Посмотрим, что из этого выйдет.       – Ну… Хорошо. Я рад, – я слышал, что он улыбается, и как-то на автомате улыбнулся в ответ. – Так ты завтра утром не придёшь, получается? В мой музей.        Я ответил, что не приду. Ну ладно, потому что потом он будет занят, сказал он, – у них с Мадлен заказ для детского дня рождения, будут готовить весь вечер. На этом мы и распрощались, а я всё-таки зашёл обратно в кафе, взял кофе навынос, поболтал со знакомым кассиром и пошёл пешком за Альфи, который наверняка заждался прогулки со мной.