Мой друг Крис

      О том, во что Крис превратил кондитерскую, я думал ещё долго – просто не мог перестать думать, возвращаясь к увиденному и испытанному мной там в тот день снова и снова. Я сам не понимал, отчего меня это так взбудоражило, однако этот эпизод пробудил во мне странную бдительность, чувствительность к каким-то мелочам, и я стал словно настороженный сурок, то и дело замирающий столбиком от любого шороха. Это ведь был такой жест, которого, я понимал, ради меня бы никто другой не сделал, однако, хоть я и сознавал его широту, я в то же время не до конца понимал, что именно это значило. Может быть, я придал этому слишком большое значение. Может, это вообще не было тем, что я себе вообразил. Мой друг – мой лучший друг – всего лишь захотел украсить своё кафе, а у меня нашлось то, что ему было нужно, вот и всё.       Однако потом там побывала Саша, и когда мы с ней встретились, то оказалось, что у неё тоже есть мысли на этот счёт.       – Видел, что у Криса в кафе? – спросила она у меня, когда я встретил её в тот день после работы.       – Э-э, да.       – И что думаешь?       – Ну… – я замялся. – Я этого не ожидал. И сначала не то чтобы обрадовался.       – Да, он сказал мне, – кивнула она и замолчала.       Был тёплый летний денёк, и выглядела она просто чудесно в своём строгом платье без рукавов и чёрных лодочках. Вечерний ветер развевал её волосы, только что распущенные после целого дня в тугом пучке. Но лицо её всё ещё было сосредоточенным, и скрещённые на груди руки сигнализировали мне о том, что она чем-то недовольна. Я чувствовал, связано это со мной.       – Что? – спросил я после того, как мы молча прошли целый квартал. – Ну говори.       – Ничего. Возможно, это ничего. Я просто… не знаю, когда я вошла и это увидела – ну, все эти картины, что он повесил, – то у меня было такое чувство… что это прямо о чём-то кричит. Но, может быть, я неправа.       – Кричит о чём?       – Не знаю. – Она растерянно прикусила губу. – Посмотри, как я люблю тебя? Я сделаю для тебя всё?       – Я не просил это делать, – покачал я головой, а внутри у меня всё скрутилось от этих её слов. – Это вы, ребята, попросили у меня пару картин, вы оба, ты и он. С этого всё началось.       – Я знаю. Но в этом-то и весь смысл – что ты не просил.       Мы остановились на светофоре. Она смотрела на дорогу, а я на неё, такую смятенную и немного грустную, что мне вдруг захотелось её обнять, и тогда я притянул её к себе, прижал к груди. Цифры на светофоре стремительно приближались к нулю. И почему-то ровно в этот момент я вдруг уловил в себе отголоски какого-то старого, неприятного чувства – что снова у нас с ней ничего не выходит, в который раз, несмотря на всю мою любовь к ней.       Включился зелёный, потом снова красный, а мы всё стояли на месте.       – Твоё сердце как-то странно бьётся, – неожиданно сказала она и подняла ко мне голову.       – Странно? – переспросил я.       – Да. Ты не чувствуешь?       – Вроде бы нет, всё как обычно. А с чем ты сравниваешь? Ты знаешь, как оно должно биться?       – Не знаю. Мне просто показалось, что оно бьётся неравномерно. – Она прислушалась ещё раз и чуть нахмурилась. – Как будто не слышно стука в тот момент, когда он должен быть. Может, стоит поменьше курить? Что думаешь?       – Определённо стоит, – признал я. Водился за мной такой грех, отрицать это не было смысла. – Ну, может, если Крис смог завязать с выпивкой, то и я смогу перестать курить?       Если честно, я думал, что это её обрадует, но получилось ровно наоборот.       – Ох… Глеб. Не знаю насчёт этого, – сказала она и, высвободившись из моих рук, поправила на плече сумку. – Я имею в виду его, не тебя. Ты можешь попробовать.       – Что ты не знаешь? – нахмурился я.       – Не знаю, навсегда ли он это. Мне кажется, нам нужно снизить свои ожидания, на всякий случай. То есть… я не говорю, что он обязательно сорвётся, но всё же нужно держать в уме, что такое возможно. – Мы перешли дорогу, и я взял её за руку. – Я изучила немного этот вопрос. Ты знал, что алкоголик не бывает бывшим? Даже если он завязал десятилетия назад, то всё равно остаётся алкоголиком. Потому что это зависимость, и она всегда может вернуться.       Я молчал. То, что она говорила, совсем мне не нравилось, хоть я и понимал, что это очень даже имеет смысл. Перед глазами так и стояло то, как хреново он себя чувствовал, не говоря уже о том, как выглядел, когда только начал получать помощь. А там уж вспомнились и все те бутылки у него дома, которые я однажды опустошил, а он потом купил ещё. Господи. Меня подташнивало от одной только мысли обо всём этом.       – Я тебя расстроила? – спросила она.       – Нет, нет… Ты права, абсолютно.       – Я знаю, что я права, но если ты расстроен, это тоже нормально. Мне самой от этого несладко. Когда думаю об этом… – она не договорила.       – То что? – спросил я, сжав её ладонь.       – Чувствую себя виноватой. Думаю, правильно ли это всё было… прошлым летом. Не подумай, что я жалею или считаю, что мы зря сошлись. Но в то же время – я не знаю, может, ты понимаешь, о чём я? Что это было неправильно по отношению к нему.       А я ведь правда понимал, о чём она говорила, и тоже об этом думал. Мне были хорошо знакомы эти муки, начавшиеся ровно тогда, когда наш с ней самолёт взмыл в жаркое небо Флориды, направляясь обратно в Канаду. Там-то, в Майами, где мы с ней гостили у моих предков, мы и сошлись вновь, причём случилось это так же неожиданно, как и сама наша поездка. Вообще-то, изначально там должен был присутствовать и Крис, но между близнецами произошёл какой-то разлад, сначала они заявили, что не поедут вовсе, а потом, когда я, в полной уверенности, что лечу один, увидел её в самолёте, то сразу почувствовал, чем это кончится. На тот момент мы были не вместе почти год, год, за который успело произойти многое. И вдруг – всё завертелось с новой силой, как никогда бурно и страстно. Я был виноват перед ним за это и прекрасно знал это, но всё равно выбрал быть с ней. При этом продолжив с ним тесно общаться, как настоящий садист. Иногда я сам не знал, что, чёрт возьми, я делаю.       – Я себя так же чувствую, – ответил ей я. – Будто всё это из-за меня.       И идя к ней домой, я держал её за руку, продолжая при этом думать, как обычно, о Крисе.                            На той же неделе мне предстояло прохождение собеседования на роль преподавателя в школу искусств, куда я был рекомендован по знакомству. Назначено оно было весьма неожиданно – в связи с тем, что прямо перед началом нового учебного года школа лишилась одного из своих учителей, на которого возлагались надежды, и тут же начался активный поиск его замены. И хоть я вовсе не планировал ничего подобного и сам бы, пожалуй, если увидел объявление о наборе, и не подумал подать свою кандидатуру, чисто из любопытства я решил встретиться с их деканом и посмотреть, что из этого выйдет.       Я был настроен очень непринуждённо. Однако когда об этом узнал Крис, то для него это оказалось событием, имеющим большое значение, и как бы я ни пытался ему объяснить, что это вовсе не так, он продолжал стоять на своём.       – Ты уже выбрал, что наденешь? – спросил он у меня за пару дней до интервью, когда мы с ним висели вечером на телефоне. В его тоне сквозило что-то слегка покровительственное, будто я должен был и сам бы всё знать, но не знал, и он чувствовал, что мне необходим его совет.       – Э-э, нет. Просто что-то повседневное, – ответил я. – Мне кажется, это неважно. Я же художник. Какая разница, во что я одет?       – Не только художник, но преподаватель, – заметил Крис. – Лучше надень рубашку. Белую. И какие-то нормальные штаны, не джинсы. Это всё равно важная встреча.       – Да зачем? Это просто разговор за чашкой кофе. Собеседования вообще проводят в кафе? Я думаю, всё будет очень расслабленно. Мы познакомимся, потолкуем немного о том, о сём.       – Глеб.       – Ну что? Я не хочу об этом париться, реально.       – Достать из шкафа два предмета одежды – это париться? – резонно спросил он. (Если бы он только знал, как мне не хотелось гладить эти два предмета одежды!) – Пожалуйста, надень рубашку. Она тебе очень идёт.       – Господи, – пробормотал я, открыв шкаф. Немного пошарил среди плотно набитых вешалок и выудил оттуда свою единственную белую рубашку, которую надевал-то всего два раза: на чью-то свадьбу и открытие одной галереи. – Ладно, я нашёл её, – сказал я, прикладывая её к себе у зеркала. Как вдруг кое-что заметил. – Только на ней засохшее пятно от томатного соуса.       Я даже помнил, откуда оно взялось – из пиццерии, в которой мы с ребятами ужинали в тот день после выставки. Я уже тогда знал, что это не отстирается, и собирался отнести её в химчистку, да только, естественно, позабыл. Крис вздохнул на другом конце провода.       – Можешь взять что-нибудь у меня, – предложил он, что было очень щедро с его стороны, однако у меня имелись сомнения, что я теперь влезу в его рубашки (коих у него, разумеется, было множество, в отличие от меня): это раньше мы с ним были одного размера, но за последний год, поднажав на спортзал, я стал явно побольше него, и теперь, когда я брал его одежду у него дома, она часто оказывалась мне впритык.       Я поделился с ним своими опасениями, на что он деликатно ответил, что, кажется, у него была одна посвободнее и надо бы мне её примерить. Так было решено, что я заеду к нему на следующий день.       Не думаю, что мне показалось – несмотря на включившийся у меня режим повышенной бдительности, который, я понимал, мог вызывать беспочвенные подозрения. Иногда, в конце концов, мы просто чувствуем что-то. Так что когда я оказался вновь в его спальне, перед зеркальной дверью большого шкафа, я почти точно знал, что он посматривает на меня как-то по-новому. То есть не то чтобы он прямо пялился, но взгляд, который я уловил на мгновение в отражении, снимая с себя футболку, был, однозначно, заинтересованным. И потом, когда он, подвиснув, смотрел, как я застёгиваю рубашку, – почти мечтательно, с какой-то странной ностальгией, – мне даже стало немного неловко.       – Ну как? Вроде нормально, – сказал я, прочистив горло, чтобы вернуть его в реальность. Он сидел сзади меня на кровати, опираясь на руки.       – Да. Да, – спохватился он, – прости, я слегка завис. Сегодня был какой-то сумасшедший день. – И, вскочив на ноги, засуетился: – Тебе очень идёт, честное слово. Надо только… Знаешь, у меня ещё есть отличный галстук.       – Нет! Нет-нет-нет, – сразу прервал его я. – Никаких галстуков. Ну серьёзно. Я что, банковский служащий?       – Ты полон каких-то странных стереотипов, – пробормотал он, осматривая содержимое своего шкафа. – Смотри, как будет красиво. – Он приложил ко мне длинный и тонкий галстук чёрного цвета. Было действительно хорошо – мне даже не удалось как следует скривить лицо.       Не успел я ничего возразить, как, развернув меня к себе, он уже затягивал на мне петлю, и в том, как он это делал, будто нарочно медля, – клянусь, эти секунды тянулись невероятно долго, – было нечто настолько интимное, что меня аж бросило в жар. На минуту всё стало вдруг очень серьёзным. Его лицо так близко к моему, его спокойная сосредоточенность и точные, изящные движения его длинных пальцев, словно с эскизов скульптора, – всё это будто аккумулировалось и разом достигло некоего пика внутри меня.       – Что? – спросил он, когда наши глаза на мгновение встретились. На губах его играла еле заметная улыбка. – Ну вот, готово. Что скажешь?       – Ну… в общем-то, неплохо, – признал я, глядя на себя в зеркало. – Но нет никакого шанса, что я завяжу это сам перед встречей. Так что спасибо, но я пас.       – Ты что, галстук не умеешь завязывать? – он поднял брови.       – Скорее, я делал это от силы пару раз в жизни – и то, по видео-инструкции.       Тогда он предложил научить меня, и хотя я был полностью уверен как в бесполезности этого навыка, так и в том, что не стану идти в нём на встречу, я не смог ему отказать. Мы простояли перед зеркалом добрую треть часа, пока он показывал мне, а я за ним повторял, что было весьма забавно, но вместе с тем очень заботливо с его стороны. Когда у меня получилось несколько раз подряд, он наконец удовлетворился. А затем он сказал оставаться на обед, и я поймал себя на мысли, что он, должно быть, так же как я с ним, хочет проводить со мной больше времени и тоже ищет для этого поводы. Не поэтому ли он так хотел одолжить мне свою рубашку? Не поэтому ли я приехал? От этой мысли на душе у меня стало очень тепло.       Позже мы сидели на кухне и говорили о предстоящем интервью. Его это очень занимало, все эти тонкие советы насчёт того, как мне произвести нужное впечатление: чтобы я следил за языком тела, и за обычным языком тоже, – хотя он уверен, моя харизма сделает своё дело (это было приятно слышать). Мне только нужно держаться расслабленно, но выглядеть при этом уверенно. И да – я же беру с собой портфолио? Это очень важно.       – Почему тебя это всё так волнует? – в конце концов не выдержал я. – Чтобы я получил эту работу?       – Не знаю, – пожал он плечами и отвернулся к раковине. Но что-то в его глазах за секунду до этого дало мне понять, что очень даже он знает. И хотя он сделал вид, что сомневается, от того, что он сказал дальше, у меня немного ёкнуло сердце: – Наверное, потому, что если она у тебя будет, то ты будешь здесь.              Я и так буду здесь, думал я в последующие дни, совсем не волнуясь насчёт собеседования и уж тем более не собираясь к нему готовиться, ибо оно меня правда не очень-то волновало. Я и пойти-то туда согласился скорее из вежливости перед моим бывшим коллегой Майком, который преподносил всё так, будто такие возможности возникают нечасто, и ещё немного – из любопытства, посмотреть, как всё будет и что из этого выйдет. Я не знал, приму ли эту работу, если случится, что меня захотят нанять; старался даже об этом не думать. Для того, чтобы оставаться в Ванкувере, она точно была мне не нужна – меня там держало совсем другое. Оглядываясь назад, я думаю, как странно, что Крис этого будто не понимал, как странно, что думал, что мне нужны дополнительные крепления – будто какой-нибудь шаткой конструкции, которая может покачнуться от лёгкого дуновения ветра.       Собеседование, к слову, мне в итоге понравилось, если нашу беседу с Джонатаном Чу, завкафедрой изобразительного искусства, вообще можно было назвать этим словом. Мы провели целых два часа в наиприятнейшей тихой кофейне, больше похожей на современную галерею, обсуждая наши любимые течения в искусстве и мировые музеи, его опыт преподавания и управления, и его путешествия по всему свету, и мою учёбу в трёх разных местах и их различия. Само собой, он посмотрел принесённое мною портфолио, хотя я видел, что он с ним и так знаком, и позадавал ради приличия вопросы, которые наверняка обычно и задают кандидатам. К примеру, каков мой стиль преподавания? Как я адаптирую свои уроки для учеников с разным уровнем навыков? Что буду делать, если кто-то из студентов столкнётся с трудностями или потерей интереса? А как тот факт, что я активно создаю собственное искусство, влияет на моё преподавание? Его живые, проницательные глаза не разрывали со мной зрительного контакта, седеющая голова то и дело подёргивалась кивками. Впрочем, и тогда у меня совсем не было чувства, что меня собеседуют на работу, что на эти вопросы могут быть правильные и неправильные ответы, и если я ошибусь, то меня ждёт позорный отказ. Он слушал меня с искренним интересом и, как мне показалось, с уважением, без толики осуждения и надменности, что зачастую мелькают у более старших коллег, и я даже было подумал, что под его начальством, должно быть сносно работать, но потом напомнил себе не бежать впереди паровоза.       – Если не возражаете, из чистого любопытства задам вам вопрос, который всегда задаю новым знакомым, своим коллегам, – сказал он напоследок. – Только для вас, так как вы портретист, я его несколько изменю. Я спрошу вас не о любимом предмете искусства, а именно о портрете. Может быть, есть такой, что особенно запал в душу? Такой, на который вы смотрите и жалеете, что это написали не вы.       Я ответил, не взяв даже паузы, чтобы подумать.       – Это не строго портрет, но мне всегда очень нравился “Юноша с корзиной фруктов” у Караваджо, ещё со школы. Правда, меня вполне устраивает, что его написал не я. У меня таких мыслей вообще не бывает, никогда.       – Почему же именно он? – с улыбкой поинтересовался Джонатан.       – Мне импонирует стремление автора к реализму – это уж точно отличало его от современников. Работа с тенями и светом, контраст. Мне кажется интересным, что это такой сплав портрета и натюрморта, и ты смотришь и не можешь решить, что важнее, юноша или фрукты – они равноценны. Ну, и сам юноша… – Тут я запнулся.       – Он красив, – закончил за меня мой собеседник. – Если мне не изменяет память, этакой томной, изнеженной красотой.       – Да… – Не знаю, почему я смутился. – Ещё у него лицо подростка, а тело – как будто уже мужчины. Дело в том, что я впервые увидел эту картину, когда мне было лет тринадцать, и всё думал: когда же и я уже буду таким? – перевёл я всё в шутку.       Джонатан Чу добродушно посмеялся, после чего поблагодарил меня за встречу, что звучало искренне, а не из вежливости, и мы попрощались.       Как только он ушёл, я загуглил “Юношу с корзиной фруктов”, которого, признаться, давно не видел. Почему он меня смутил в разговоре? Почему я не смог сам сказать, что считаю его красивым? Отчего-то меня взволновали мои непонятные чувства, и всю дорогу домой я пытался понять, что же они значат. Пока внезапно не осознал, что, возможно, только возможно, он был первым мальчиком, который меня привлёк, однако я был ещё слишком незрелым, не склонным к саморефлексии, чтобы это понять.       Теперь же сердце моё так и подпрыгнуло от этого неожиданного открытия. Прошло больше десяти лет, прежде чем я обнаружил в себе тягу к другому мужчине, реальному мужчине из плоти и крови, своему близкому другу. А они ведь даже были чем-то похожи – это я тоже заметил только теперь. Крис словно был его воплощением, моим реальным мальчиком с корзиной фруктов. Это осознание поразило меня сильнее, чем я мог бы себе представить.