Мой друг Крис

      Он объявился чуть позже в тот же день – зная, что у меня собеседование, позвонил, чтобы узнать, как всё прошло (как я уже говорил, его это реально волновало), и я провисел с ним на телефоне минут двадцать, стараясь передать всё в подробностях, пока он не спросил, какие у меня планы на вечер. Планов не было. “Хочешь, приезжай ко мне, поужинаем”, – предложил тогда он, и я согласился.       Когда я приехал, он ещё не готовил, и я обнаружил его на заднем дворе, но в кухне, через которую я прошёл, на столе уже стояло несколько деревянных мисок с подготовленными ингредиентами – похоже, намечалось ризотто с белыми грибами. Крис сидел по-турецки на одном из двух матрасов, лежащих рядом, и что-то писал в записной книжке под лучами заходящего солнца, но как только меня увидел, закрыл её и отложил на трёхногий деревянный столик, стоящий рядом. Я заметил, что он подзагорел и его волосы слегка влажноваты, а судя по тому, что на нём были пляжные шорты, я живо представил, как он пролежал в них весь день под солнцем и только недавно надел футболку. Наклонившись к нему, чтобы клюнуть в щёку, я уловил от него запах свежести и плюхнулся на соседний матрас.        Он спросил, сильно ли я голоден, а то он ещё не начинал готовить, но я сказал, чтоб он не торопился. Отлично, а то ему хочется побыть на улице, пока с его двора не уйдёт солнце. Может быть, я хочу что-нибудь выпить? У него есть самодельный лимонад с мятой. Я согласился, и тогда он вынес нам целый кувшин прямо из холодильника и наполнил почти до краёв два высоких стакана. Утром он работал в кондитерской, сказал он, но ровно с того момента, когда вернулся оттуда в полдень, ничего не делал – то есть вообще ничего, только валялся, читал и смотрел сериал и после обеда уснул под солнцем, – короче, устроил себе отдых и назавтра планировал продолжать в том же духе. У него хорошее настроение, заметил я. Ага, это правда, ответил он, и мы ненадолго замолчали. У него на участке работали распылители для полива, где-то по соседству лаяла собака, а с другой стороны кто-то косил газон, и все эти звуки отчего-то делали атмосферу такой загородно-комфортной, подходящей этому вечеру, что я и сам преисполнился этим счастливым спокойствием.       – Кстати, я был вчера в клинике… и я уже почти ничего не принимаю, – вдруг сказал он. Прозвучало слегка торжественно. – Только от тревожности в маленькой дозе решили оставить на всякий случай. Но мне сказали – это ничего, можно хоть всю жизнь принимать, некоторые так и делают и очень хорошо себя чувствуют.       – Правда? – спросил я. Признаться, его желание открыто делиться со мной такими вещами всё ещё слегка удивляло, хотя и радовало тоже (ну разве не чудесный я друг, если мне можно – и хочется – рассказать об этом?).       – Ну да. А ещё я не пью уже пять месяцев и три дня – сегодня как раз смотрел, – улыбнулся он. – Такое классное чувство, прямо как будто достиг чего-то, хотя, по сути, просто не сорвался. И это – благодаря тебе, кстати.       – Брось. Я тут ни при чём, – отмахнулся я.       – Нет, правда. Если бы не ты…       “То ты бы, может, и не дошёл до того, чтобы тебе понадобилось лечение”, – продолжил я про себя. И, видимо, что-то такое было написано у меня на лице, потому что он добавил:       – Не отрицай это. Ты почти каждый день был рядом. Вытерпел меня таким – ну, я ведь знаю, что был невыносимым и даже неблагодарным временами, – я без понятия, как ты это терпел. Но знаешь что… – он отвёл взгляд и провёл рукой по траве, захватывая травинки между пальцев. – Я только на днях задумался, что вообще значит вот это: друзья познаются в беде. Мне кажется, я раньше толком не понимал этого. А сейчас понимаю. Я в таком раздрае был, а ты… – он вновь посмотрел на меня, – ну, наверно, легче перечислить то, чего ты не делал, чтоб меня из него вытащить.       – Крис, – мне прямо было неловко от того, что он говорит. А ты не думаешь – не думаешь ли ты о том, как это странно, когда человек, который, по сути, и является причиной того, что ты в полном раздрае, пытается тебя из него вытащить? – хотелось спросить мне. Быть таким человеком было, определённо, странно. Не уверен, что это характеризовало меня хоть как-нибудь положительно.       – Ну что Крис? Знаю я, что ты думаешь…       – Что? – замер я.       – Думаешь, ты как-то виноват в этом всём. Это не так. Я такой долбанутый, – вдруг засмеялся он, – я это только недавно понял. Просто мечта таких дядечек, как вот эти из клиники. – (Это он про психотерапевта и того, первого, который к нему отправил, понял я.) – И это вообще, ну, само по себе уже чудо, и большое счастье тоже – иметь кого-то, кто знает, что ты такой, но всё равно почему-то с тобой.       Почему-то. Тут я почувствовал, что в горле у меня пересохло, потянулся к стакану, который он мне налил, и выпил сразу половину. Нет, то, что он долбанутый – это понятно, это стало ясно ровно в тот момент, когда он вывалил на меня новость о том, что они с Сашей трахались, хотя и до этого были, так сказать, намёки – я просто выбирал их игнорировать. Но то, что мы говорим об этом – этим вечером, от которого я ничего такого не ждал, – что мы в принципе говорим о чём-то подобном… При мысли о том, что он продолжает мне открываться – что наш предыдущий разговор не был одноразовой акцией, – у меня аж сердце забилось быстрее.        – Мы с тобой говорили недавно, – продолжил он, словно читая мои мысли, – о том, что я не могу быть с врачом откровенным.  Но на самом деле… я вообще не уверен, что у меня в жизни будет ещё кто-то кроме тебя, кому я смогу довериться. Точнее, вполне уверен, что такого человека не будет.        Я даже не знал, что ему ответить на это. Ладно? Спасибо, я так польщён? Это честь для меня? Что тут скажешь? Я не то чтобы был именно рад, что знаю их с Сашей тайну, – я просто знал её, и всё, да я даже не выбирал, узнать мне её или нет – они решили это за меня, уж точно не думая, как мне вообще с этим жить. Есть в этом всё-таки нечто эгоистичное – в том, как люди посвящают нас в свои тёмные секреты, никто не спрашивает – а хочешь, я тебе сейчас расскажу кое-какую дичь, которая с большой вероятностью перевернёт твою жизнь? Это похоже на то, как в каком-нибудь сериале про ФБР один герой выдаёт другому гостайну, тем самым обрекая его нести эту ношу до конца жизни. Они там ещё обычно кричат: “Нет! Что такое ты мне говоришь? Я не хочу, я не должен этого знать!” – и потом: “Ну зачем, зачем ты сказал мне об этом? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделал?!”        – Почему ты вообще сказал мне тогда? – осторожно спросил я.        – Вспомнить бы ещё, – кротко улыбнулся он. – Давно это было уже…       – Да ладно, всего-то пять лет назад. Даже меньше.        Я помнил всё это, словно оно было вчера. Наш с Сашей первый разрыв после двух лет отношений на расстоянии. Ей двадцать, мне почти двадцать три – ещё совсем зелёные. Я учусь в универе в Сиэтле, по выходным пересекая канадскую границу, чтобы быть с ней – чтобы быть с ними обоими, потому что, признаться честно, мне хочется проводить время с Крисом не меньше, чем с ней, – и где-то внутри я, возможно, уже догадываюсь об их размытых границах, но ещё не могу объяснить себе это. Мы расстаёмся из-за какой-то ерунды, типа того, что она никогда не ездит ко мне, только я к ней. И после этого всё затихает. Его молчание две недели. “В чём дело? Если мы с ней расстались, это не значит, что мы не можем с тобой общаться”. – “Мне надо тебе кое-что сказать”. Сажусь на знакомый автобус и, разрываемый тревожными догадками, мчусь к нему, чтобы узнать, что они перешли черту – слова, что никак не хотят до меня не доходить. У меня до сих пор это стояло перед глазами: его комната в студенческом общежитии, полутьма, свет с трудом просачивается через поломанные металлические жалюзи, он сидит, забившись в угол, на своей односпальной кровати. Всего один раз, это больше не повторится. Наверное, он тоже об этом подумал, потому что его взгляд стал на время отсутствующим, обращённым куда-то в глубины своей памяти.       – Я думал, что ты так или иначе узнаешь, – сказал он, сорвав травинку. – Или догадаешься, даже если она тебе не скажет. Это, знаешь, когда ты сделал что-то и держишь это в тайне, тебя постоянно преследует чувство, что кто-то откуда-то может об этом прознать. Хотя умом вроде понимаешь, что узнать неоткуда, всё равно часто думаешь, что все знают. А ты ведь уже тогда был нам очень близок… Невозможно было это скрыть и продолжить общаться как ни в чём не бывало. Не знаю, – он покачал головой. – Ну, теоретически, наверное, возможно, но для меня это было не так, я не мог себе представить будущее, в котором бы всё не вскрылось каким-то другим образом, так что лучше было сказать сразу, а там уже будь что будет. Ну, то есть – даже если ты пошлёшь меня на хер и перестанешь со мной общаться – пусть так, значит, я этого заслуживаю. Так я думал. Да… наверное, это именно то, чего я и ожидал.       – Я никогда всерьёз не думал переставать с тобой общаться, – ответил я. – Ни тогда, ни потом.        – Ну… это странно. Не думаю, что есть ещё такие люди, как ты. Говорю же, мне повезло. Это чудо – что ты всё ещё есть в моей жизни, я без тебя бы пропал. – И он очень по-детски, склонив голову, потрепал себя двумя руками по затылку. А я на секунду увидел в нём того застенчивого семнадцатилетнего мальчишку в футболке-поло, с которым мне дико хотелось дружить, и в груди появилось щемящее чувство – как будто места там слишком мало для всего того, что я к нему испытываю.       – Куда бы я делся? – пробормотал я.       И вот, он поднимает на меня взгляд, а я не в силах и смотреть на него, и не смотреть тоже – и думаю только об одном: как же я люблю тебя, ты бы только знал, как я тебя люблю. А он капельку хмурится, но взгляд такой ясный, пронзительный, как будто видит меня насквозь, может читать мои мысли – снова, и тут я вспомнил, как, когда мы только начали дружить, я часто думал об этом – что он их правда читает: он так часто угадывал, что у меня на уме, даже, бывало, заканчивал за меня фразы, что первое время мне было не по себе – до него у меня так ещё ни с кем не было, – это потом я привык, вкусил, как это здорово, и расслабился.        – Ты когда-нибудь думал, какой бы была твоя жизнь, если бы мы друг друга не знали? – спросил вдруг он, откинувшись на локтях назад.       – Ага, – отозвался я.       – Думал?       – Ну да, бывало. – Не знаю, почему он удивился. – Наверное, сидел бы себе до сих пор в Майами и не рыпался.       – Взял бы в ипотеку домик рядом с родителями, женился, завёл детей, – улыбнулся он, но как-то слегка натянуто, я это заметил.       – Э-э… ну, может. Вообще-то, мне сложно это представить – чтобы я вас не знал.       – Мне тоже. То есть я вообще не могу. Ну, типа, как это – чтобы тебя не было? Кем бы я был? Что из себя представлял бы? Мне кажется, это был бы уже не я, а кто-то другой. Мне вот сейчас даже не по себе думать об этом.       – Так не думай. Я же здесь.        Он только робко взглянул на меня – и отвёл глаза.       – Или ты думаешь, я вдруг сбегу куда-то? Теперь, после всего, что было?       – Не знаю, – он неуверенно пожал плечами. – Надеюсь, что нет.        – Крис. Ну откуда эти мысли?       – Откуда? – вздохнул он. – Ну… это, наверное, когда знаешь, что ты ненормальный, тебе всегда кажется, что люди, которые не такие – нормальные люди – они в любой момент могут решить, что с них хватит. Даже если стерпели какие-то твои закидоны в прошлом. Не то чтобы я думаю об этом постоянно или живу в страхе, но эта мысль – она как будто где-то на подкорке. Что такое может случиться. Ты вот когда уехал работать в Аргентину… я думал иногда, что ты можешь не захотеть возвращаться. Найти там для себя что-то более адекватное, осознать, что твоя жизнь с нашим участием – это, как бы… ну, не совсем то, что нужно. Что можно жить по-другому. Мне даже хотелось порой что-то такое сказать Саше. Я ведь видел, что она тебя ждёт, а мне хотелось сказать – да не жди ты его так, он, может, и не вернётся, – усмехнулся он, невесело. – Хорошо, что не сказал, конечно, – это бы её разозлило. Видишь, какие у меня тараканы? Ты только на свой счёт это не принимай. Это всё чисто в моей голове. – И, помолчав: – Ты больше никуда не поедешь, кстати?       – Н-нет, – заторможенно ответил я, вспоминая свой отъезд прошлой осенью, наше прощание в аэропорту и всё, что было до этого. – Не в ближайшее время точно. И не так надолго.       Ранил ли я его тем, что уехал? Я ведь тогда уже понимал, что у него проблемы, правда, не знал, насколько серьёзные. Меня не было рядом четыре с лишним месяца, с конца сентября и по февраль (аргентинские весна и лето), которые я провёл в лагере при институте искусств, преподавая портретную живопись. Талантливые студенты, выдающиеся коллеги – Крис знал, что это первоклассная рабочая возможность, и никогда не ставил это под сомнение. За то время, пока меня не было, он получил диплом кондитера и открыл-таки свой бизнес. А потом я вернулся и обнаружил, что он потихоньку спивается.        – Это хорошо, – он облегчённо выдохнул. – Хотя эгоистично, наверно, так думать. Я просто не знаю, как без тебя снова выдержу несколько месяцев. Теперь так вообще… Это было бы жестоко с твоей стороны, – тихонько засмеялся он, – сначала меня приручить вот так, а потом резко кинуть.       Я приоткрыл было рот, но на ум отчаянно ничего не приходило. Во всяком случае, ничего, что было бы подходящим ответом вот на это. Он словно пытался мне что-то сказать этим вечером, но всё ходил вокруг да около, – я только теперь это почувствовал, и меня слегка замутило от этого – оттого что до меня не доходит, как будто не могу сложить два и два вместе, как какой-то лох.       – Если что, делай как, вот, с таблетками, – добавил он. – Которые постепенно отменяют. Сначала сто миллиграмм пьёшь, потом пятьдесят, потом двадцать пять. Чтобы синдрома отмены не было.       “Блядь, да что ты несёшь? – хотелось спросить мне. – Я никуда не собираюсь!” Но из моего горла не вырвалось ни звука.       – Хотя, если вот ты уедешь, я тут думал – пойду в анонимные алкоголики. Мне в клинике про них говорили. Типа, что если мне нужна моральная поддержка, то я могу её там найти. Я, правда, почитал про них, и мне не очень понравилось, напомнило какую-то секту. И у меня поддержки-то сейчас хватает – от тебя, и от Саши тоже. Но, с другой стороны, там же фишка именно в том, что ты оказываешься среди других алкоголиков, и вы как бы вместе, поддерживая друг друга, пытаетесь излечиться. Так что, наверно, это бывает полезно.       Мои глаза непроизвольно расширились от ужаса – что Крис пойдёт в такое место, в какую-нибудь затхлую церквушку, как показывают в кино, где собираются эти группы, обязательно со странным предводителем, душком горя, растворимым кофе и дешёвым печеньем. Я его не мог себе там представить, он туда попросту не монтировался.       – Я, правда, пока не уверен, что мне нужны другие алкоголики. Как-то это немного… не знаю. И говорить там что? Я вот себе не могу…       – Крис, – наконец перебил его я. – Я никуда не уеду. Успокойся, пожалуйста. Тебе не нужно туда ходить.       – Я знаю, это просто как опция. Я и не собирался.       – Я остаюсь в Ванкувере, – повторил я другими словами – на случай, если он не понял.       – Это же отлично. Я рад, правда рад, – улыбнулся он. – Просто решил рассказать тебе, чтобы ты знал, что такое есть.        – Да знал я, что такое есть. Но не для тебя же. Ходи лучше в эту клинику… Ты ведь будешь ещё туда ходить?       – Да, думаю, похожу ещё раз в неделю. Я всё-таки понял – ну, пусть про какие-то вещи я там не смогу сказать, но в целом-то, что-то другое там обсудить можно.       – Что, например? О чём вы там говорите? – поинтересовался я.       – Ну… да обо всём на самом деле. Можно рассказать, как неделя прошла. – Это можно и нам рассказать, подумал я. – Пожаловаться на что-то. – На меня, наверно. – Нет, не на тебя.       Ну вот, опять он…       –  Ты говоришь там обо мне? – прямо спросил тогда я.       Он ответил, что да, говорит. А я подумал – вот ты и стал тем человеком, которого люди обсуждают со своими психотерапевтами, так держать.       – Ты вообще главный герой всех моих историй, – как бы невзначай пробормотал он и откинулся на спину. А я застыл, вновь потеряв дар речи.       Главный герой. Главный герой твоих историй, всё повторялось у меня в голове. Окей… Он был в этот день прямо в ударе, выдавая такие вот вещи одну за другой, но это – это был уже следующий уровень. Я посмотрел на его лицо, пытаясь найти на нём хоть какие-то признаки беспокойства, оттого что он это сказал, но нет – он был расслаблен, взгляд его хвойно-зелёных глаз был устремлён в закатное небо, а потом он и вовсе закрыл их, оставив меня одного переживать о том, что это вообще значило.       Я только и говорю, что о тебе, ты волнуешь меня больше, чем всё остальное – правильно я это расшифровал? Или не так? Я уткнулся лицом в свои согнутые колени, пытаясь собраться с мыслями. Как вдруг услышал:       – Тебя это напрягает?        Я поднял голову и встретился с ним глазами.       – Напрягает ли меня это?.. – переспросил я.        О чём он вообще меня спрашивал? Скажи мне прямо. Или нет, лучше не говори. Всё уже было сказано тогда, в феврале, разве нет?        – Нет, меня это не напрягает. А тебя? Тебе не хочется… больше общаться с другими людьми?       – С какими? – не понял он. – По-моему, мне их вполне хватает с моей работой.       Это было правдой: ему почти каждый день приходилось иметь с кем-нибудь дело, от персонала и до клиентов, от поставщиков и до ремонтников, однако это было не тем, что я имел в виду.       – Ты не думал кого-то себе найти? – спросил я. – Зарегистрироваться, скажем, в приложении, познакомиться с какой-нибудь девушкой.       – Издеваешься? – он холодно улыбнулся.       Нет, хотел сказать я, но медлил под его насмешливым взглядом – и дождался того, что он неожиданно вскочил на ноги и, бросив мне, что сделает ужин, ушёл в дом.       Оставшись в одиночестве, я откинулся на матрас и пролежал там какое-то время, испытывая странное волнение за этот вечер. Успокоится ли он к тому моменту, как я войду в дом? Сможем ли мы мирно поужинать, спокойно общаться? Или я всё испортил? Я надеялся, что он простит мне это, забудет, в своей тактичной манере сделает вид, будто этого не было.        Однако когда я набрался смелости и вошёл внутрь, в кухню, полную умопомрачительных запахов домашней еды, он всё ещё был на взводе. Обернулся ко мне лишь на секунду, и во взгляде его читалось – даже не знаю – разочарование? насмешка? тоска? – наверно, всё разом, и я в один миг почувствовал себя так паршиво, оттого что вызвал в нём это, что мне захотелось вернуться на полчаса ранее и забрать свои слова обратно.       Встав рядом с ним, но чуть позади, я молча стал наблюдать за его непривычно дёргаными действиями. Он правда был нервным – я-то прекрасно знал, как он готовит, когда спокоен, – так, будто занимается магией, медленно и с чувством, но в этот момент было вообще не похоже, чтобы ему хотелось делать ужин. Он чуть не выронил деревянную ложку, которой помешивал рис, отложил её в сторону, накрыл крышкой кастрюльку и скрестил на груди руки – хотелось бы мне знать, о чём он думал. Снова взглянул на меня и отвернулся. Как же тягостно это было! И тут – я даже сам от себя не ожидал – я не выдержал, шагнул к нему, и обнял его сзади, обвив руками его напряжённый торс.       – Прости меня. Пожалуйста, – попросил я.       Но он молчал, всё стоя со скрещенными руками, и уже в тот момент, когда я полностью готов был к тому, что сейчас он меня пошлёт, он наконец спросил:       – Ты хоть понимаешь, за что просишь прощения?       – Думаю, что понимаю, – ответил я.       – Ладно?.. – Он еле заметно пожал плечами.       “И это всё?” – думал я. Внутри меня так и захлёстывало отчаянием от этой неразберихи между нами.        – И ты ничего мне больше не скажешь? – спросил я.       – Мне кажется, что я уже достаточно наговорил, – усмехнулся он. – Пора бы мне заткнуться.       Как вдруг, пока я безнадёжно искал слова, которые могли бы исправить ситуацию, он неожиданно зашевелился, снял с себя мои руки, отчего моё сердце на секунду упало, повернулся ко мне и притянул меня в свои объятия.       – Всё в порядке, Глеб, – тихо сказал он, так тесно прижимая меня к себе, что мне вмиг стало жарко. – Не волнуйся, всё хорошо.       Не знаю, был ли это тот факт, что это он теперь внезапно меня успокаивал, неизвестно откуда найдя в себе силы на это, или же то, как мы обнимались, или то, что он назвал меня по имени, но я себя почувствовал вдруг таким варёным, осоловелым, что даже не мог ничего вымолвить. И тогда, закрыв глаза, я просто отпустил себя, позволил себе утонуть в нём – и вдруг почувствовал, как он расслабляется тоже, как уходит его напряжение, смягчается тело. Это было хорошо, даже очень – стоять с ним вот так, прижавшись друг к другу. Но, если честно, то вообще не по-дружески – это я остро почувствовал, и подумал ещё: с таким же успехом он мог бы меня целовать, разницы уже не было. В памяти всплыло, как зимой я взял его за руку во время разговора, а он попросил, чтобы я его так больше не трогал, потому что ему от этого тяжело. Любопытно, однако, как мы устанавливаем для себя границы – все эти можно и нельзя, чтоб не зайти вдруг не на ту территорию, а в итоге всё равно оказываемся на ней, просто иным способом. Вот и мы с ним, хотя формально между нами ничего не было, были уже на другой территории. Думаю, мы оба это знали. И, если честно, то это немного сводило меня с ума.       Мы бы, наверно, так и стояли, если бы не стеклянная крышка над его ризотто, что, не вытерпев, начала подпрыгивать, требуя его внимания. Тогда он нехотя отпустил меня и неторопливо вернулся к готовке, а я, вдруг почувствовав себя выжатым, опустился на рядом стоящий стул и уставился на его спину в измятой мной белой футболке. Руки, что считанные мгновения назад были на мне, теперь занимались более привычными им вещами. Он вбросил к рису заранее натёртый пармезан, перемешал немного, убавил огонь и снова накрыл крышкой, но ко мне даже не обернулся, хотя было понятно, что он снова свободен. Тогда я сам протянул к нему руку и взял его свободную ладонь. А он только вздохнул и молча сжал мою в ответ.        – Давай… Давай поужинаем сейчас, ладно? – спустя минуту предложил он, повернув ко мне голову. – Только помой руки. Я тебе положу.       И хотя я вполне мог бы сделать это на кухне, мне вдруг так захотелось выйти и побыть одному хоть пару минут, что я ушёл в ванную. Умылся там ледяной водой и чуть задержался внутри, смотря на своё отражение в зеркале. Выглядел я на удивление обычно, учитывая то, как меня на самом деле колбасило от всего этого: от нашего разговора на улице, от этой дурацкой размолвки, которая означала ровно то, что она означала, от этих объятий, после которых у меня чуть пар из ушей не валил, – ибо всё это подтверждало то, что мы не могли сказать прямо вот уже почти год – что у нас друг к другу есть чувства, конечно, что же ещё.       Я практически не помню того, как мы ужинали, – только то, что приготовил он, как всегда, замечательно, несмотря на скверное настроение, в котором тогда находился, и что сидели мы на заднем крыльце его дома, на тёплых от солнца ступеньках, и небо в тот вечер было страшно красивое. По-моему, мы почти и не говорили – лишь изредка бросали друг на друга взгляды, и от его во мне каждый раз что-то немного вспыхивало внутри. Мне хотелось скорее уехать, оказаться в одиночестве, выкурить наконец пару сигарет. Остаться у него на ночь казалось чем-то сродни самоубийству. Мне кажется, он тоже этого не хотел – по крайней мере, после еды, когда я сказал ему, что, наверно, поеду, он не удивился и только кивнул.        Мы собрали грязную посуду, молча отнесли её в кухню.        – Не надо, я сам,  – сказал он, когда я подошёл уже было к раковине. (Обычно я мыл, если он готовил, так у нас было заведено.)       А затем он опёрся руками о кухонную столешницу позади себя, посмотрел на меня внимательно и внезапно спросил:       – Мы ведь в порядке? – Голос его был взволнованным и немного грустным. – Пожалуйста, скажи, что всё в порядке. Что я ничего не испортил.        – Конечно, всё в порядке, – ответил я. И в подтверждение поцеловав его в висок, взял со стола ключи от машины и оставил его одного.