Мой друг Крис

      В итоге Крис написал мне первым. На тот момент с нашей последней встречи минула уже целая неделя, ибо после расставания с Сашей я залёг на дно ещё на пару дней, не представляя, как сообщу ему об этом. Причём мои версии его реакции на эту новость варьировались от полного принятия с почти смиренным пожатием плечами, мол, так тому и быть – и до ужаснейшей ссоры с криками, обвинениями и всем прочим – главное, чтобы до рукоприкладства не дошло, ибо ещё одной драки я с ним бы не выдержал.       Он застал меня в студии – на тот момент я уже несколько часов подряд сидел за мольбертом, за картиной, которую начал неделей ранее и которая поначалу не представляла из себя ничего серьёзного. На ней была изображена девочка, чей образ я позаимствовал у своей бывшей ученицы Оливии, раздосадованной нашими уроками. Она, как и я, сидела перед мольбертом, только в совсем другой позе – скрючившись, подогнув под себя одну ногу, и всё её тело так и кричало о том, как невмоготу ей заниматься этим. В тот день она начала обрастать кое-какими деталями, например, полосатым свитером, рыжими волосами (которые я написал в целях конспирации, чтобы меня, как её учителя, вдруг не дай бог не заподозрили в чем-нибудь неприемлемом), и длинной тонкой кистью в её пальцах. От раздавшегося звука входящих моя рука дрогнула именно в тот момент, когда я прорисовывал последнюю. А стоило мне увидеть, от кого они, как у меня заколотилось сердце.        Я всё ещё иду с ним в “Битви́н”? – спрашивал он в своей эсэмэске. Завтра в полтретьего. Признаться, мне понадобилось какое-то время, чтобы вспомнить, что это вообще такое. Отложив кисть, я достал очередную сигарету и закурил, и уже печатал ему вопрос, когда до меня дошло, что это тот самый ресторан со звездой Мишлен, за бронью которого Крис недавно гонялся и в итоге урвал столик на двоих в обеденное время только в конце лета. Да, разумеется, ответил я, предчувствуя скорое расставание с парой сотен канадских баксов. Тогда встретимся там? Ага.        Может быть, так даже лучше, подумал я. Не буду говорить ему сразу – сначала мы цивильно пообедаем в этой мишленовской святыне, я нацеплю на себя маску радушия, он будет в восторге от еды (оставалось надеяться, ресторан не подкачает), а уж потом, когда выйдем оттуда, я осторожно скажу ему – слушай, на самом деле я должен тебе кое-что сказать, ты только не переживай, но, в общем, мы с Сашей больше не вместе – и мы спокойно поговорим об этом. Человеку ведь всегда нужна еда, чтобы раздобреть, верно? И собираясь затушить сигарету, я с удивлением обнаружил, что моя пепельница в студии переполнена. Курил я в последние дни просто как бешеный, наплевав на то, что собирался сбавить обороты. Нужно было с этим завязывать.       Не знаю, на что я рассчитывал, – Крис знал меня, как облупленного, не говоря уже о том, что он был действительно внимательным, вечно подмечающим всякие мелочи, так что надеяться на то, что у меня получится сделать вид, будто бы всё в порядке, было весьма амбициозно. К тому же всё сразу пошло не по плану, потому что он опоздал. Я был уже в Китсилано, припарковался и сидел в машине, когда он неожиданно позвонил мне и сказал, что немного задерживается из-за нагрянувшей в кафе пожарной проверки и чтобы я заходил внутрь, иначе мы можем потерять бронь. Сам не знаю, почему меня это так вывело из равновесия. Возможно, я изначально был не в лучшем состоянии – обуреваемый разными мыслями, заснул я в тот день только под утро. Литр чёрного кофе и пачка сигарет, выкуренная за сутки, всё-таки сделали своё дело – сердце моё как с цепи сорвалось, не давая мне не только спать, но порой даже думать, и что самое худшее, я не мог ничего с этим сделать, не мог никак его унять, ни выходом на балкон посреди ночи за глотком свежего воздуха, ни контролем дыхания. И вот, я узнаю, что он опаздывает, и чувствую, что мне вообще не хочется туда идти, а особенно одному – я в такие места был не хож, в отличие от него, а в тот конкретный момент и вовсе задавался вопросом, почему согласился (наверное, потому что я в то время соглашался на всё, что взбредёт ему в голову, лишь бы только он был доволен, но это уже другой разговор).       Ресторан оказался совсем небольшим, камерным – на фотографиях в интернете этого не было видно. Столики в его затемнённом, таинственном пространстве располагались совсем близко друг к другу; на каждом стояло по вазочке с сухоцветами, а велюровая обивка сидений цвета хаки переливалась золотом в желтоватом, тусклом свечении настенных ламп-подсвечников, отбрасывающих зловещие тени. Когда входишь в такое место прямиком из натурального дневного света, особенно летом, ощущение такое, будто попадаешь в подземелье. Глазам нужно время, чтобы привыкнуть. Но в целом там было, конечно, шикарно, я бы даже сказал, аристократично, так что Крису должно было понравиться.       Он появился как-то неожиданно, подкрался, пока я втыкал в телефон, и вот – уже тянется ко мне через стол, чтобы поцеловать меня в щёку, весь такой красивый и отутюженный, и чем-то приятно пахнущий, в своей белой рубашке в тонкую голубую полоску, в которой обычно ходил на работу. Я остро почувствовал, что соскучился по нему за неделю – по нашему общению и тому, как он выглядит, если честно, тоже. Но тут он опустился на своё место, взял меню и, прежде чем его открыть, задержался на мне взглядом.       – Что случилось? – спросил он, напрягшись. (Должен признать, я его сильно недооценил – не думал, что это случится так быстро.) – Что ты сделал, Глеб?       – Я? А почему я сразу что-то сделал? – опешил я. Значит, вот какова была моя репутация?       – Так ты ничего не делал? – немного смягчился он.       – Нет…       – Тогда что?       И под его проницательным взглядом мои нервы не выдержали, план был забыт, и я сказал:       – Мы с Сашей расстались.       Он смотрел на меня так ошарашенно, будто не слышал этого по меньшей мере уже пять раз. Не знаю, осознал ли он каким-то образом, что на этот раз это навсегда, но эмоции в его глазах меня настораживали, ибо, к моему ужасу, я видел там то, что ранее, ещё давно, видел у неё, – а именно признаки зарождающейся истерики, предвещающей слёт с катушек. И конечно же, именно в этот момент к нам нужно было подойти официанту, готовому проконсультировать нас по меню и принять заказ.        – Мы ещё не готовы, – сухо бросил ему Крис, даже не посмотрев на него, что было совсем на него непохоже. И всё не сводя с меня своих больших, потрясённых глаз, как только тот удалился, спросил: – Почему? Это из-за меня, да? Потому что я что-то не то сказал и ты меня не так понял? Поэтому ты решил порвать с ней?       Господи, подумал я, а это будет куда хуже, чем я себе представлял.       – Это не я решил, Крис, – сказал я. – Она предложила.       – И ты просто взял и согласился на это?!       – Ну, когда тебе кто-то говорит, что хочет с тобой порвать, у тебя особо нет вариантов…       – Да что ты, серьёзно? Знаешь, что ты должен был сделать? Ты должен был сказать ей, что вы не можете расстаться, – зашипел он на меня в попытке не повышать голос, однако вышло всё равно не очень тихо. Я чувствовал, что на нас смотрят. – Ты должен был сделать ей предложение. Вы должны были пожениться, а не расставаться!       – При всём уважении, Крис… На ком и когда мне жениться, и жениться ли вообще, решать уже не тебе.       – Почему она вообще захотела этого? – продолжал он, словно не слыша. – Она объяснила?       – Да, объяснила. Мы поговорили и пришли к тому, что так будет лучше.       – Ты пытался отговорить её? Ты вообще сказал ей, что не хочешь расставаться?       Я молчал, мечтая, если честно, в тот момент только о том, чтобы свалить из долбаного ресторана. Никакого обеда в любом случае уже быть не могло. Даже не знаю, почему мы по-прежнему были за столиком.       – Нет, не сказал, – наконец признал я. Должно быть, он думал, что мне понадобилось какое-то время, чтобы это вспомнить, однако я и так прекрасно знал, что не делал этого. – Толком нет.       – Да почему, чёрт возьми?! – взорвался он. – Глеб, послушай меня. Ты позвонишь ей сегодня же, и вы помиритесь. А потом ты пойдёшь в сраный ювелирный, купишь кольцо и сделаешь ей предложение! И вы поженитесь, и станете семьёй, и всё будет хорошо, слышишь?       – Я не буду этого делать, – поражённо ответил я.       – Почему?       – Да потому что как я могу оставаться с ней, если я хочу каждую минуту своей жизни проводить с тобой? Как?       Он так резко откинулся на спинку стула, будто я ударил его по лицу, и невидящим взглядом уставился куда-то в пространство между нами.       – Это больше не могло продолжаться, – добавил я. А он еле заметно дрогнул, моргнул – и я увидел, что глаза его стали влажными.       – Могло, – тихо ответил он. – Я мог бы по-прежнему быть твоим другом. Меня бы это вполне устроило. Я никогда не хотел, чтобы вы расставались, а особенно из-за меня.       – Ну… в этой ситуации есть не только ты. В ней есть ещё два человека, которые могут сами решать, как для них лучше.       – Ситуации?.. – съязвил он. И тут я увидел, что он порывается выйти из-за стола.       – Погоди, ты куда? – схватил я его за руку.       Он смотрел на меня, явно колеблясь. А затем, поднимаясь с места, сказал:       – Дай мне минуту. Я скоро вернусь.       С трудом заставив себя усидеть, я проводил его глазами до противоположного конца зала, пока он не скрылся за массивными велюровыми шторами уборной. На душе было так тяжело, будто кто-то свалил на меня тонну бетона, – я даже вдохнуть полной грудью не мог, и сердце снова выделывало свои фокусы. Мой взгляд упал на дегустационное меню с такими названиями продуктов, что оставалось только догадываться, что они из себя представляют: грибиш, азиаго, рапини, стриплойн вагю, перно сабайон – клянусь, утиное консоме – самое понятное, что там было. Я задумался, что он вообще собирался там есть. Ко мне ещё раз подошёл всё тот же вышколенный официант. Буквально пару минут, попросил я. Честнее, конечно, было сказать, что мы не планируем у них есть – я просто посижу ещё немного, пока мой друг использует их уборную, и мы свалим. Но на тот момент я правда думал, что он вот-вот вернётся. Однако время шло, а он всё не возвращался, и в конце концов я решил отправиться за ним.       – Крис? – позвал я, оказавшись в полутьме мужского туалета. – Ты там? – Я подёргал за ручки кабинок. Две из них оказались свободны. – Ты не можешь торчать внутри вечно, – сказал я, склонившись к последней двери. – Выходи и уедем отсюда. Пожалуйста.       Но тут послышался смыв воды, дверь отворилась, и оттуда вышел мелкий пацан, покосившись на меня, как на полного извращенца. Я сию же минуту рванул на улицу, минуя озадаченный персонал ресторана. Пару минут я высматривал его в разных направлениях, что было, конечно, почти бесполезно, потому что я понятия не имел, когда он ушёл, а потом я присел на тротуар и стал звонить ему, но меня каждый раз перебрасывало на автоответчик. “Ты считаешь, что это нормально? Перезвони мне”, – наконец записал я спустя несколько безуспешных попыток, ещё не подозревая, что это будет первым из множества голосовых сообщений, которые я оставлю в течение следующих суток.       Он как сквозь землю провалился – клянусь, я и понятия не имел, что с ним такое возможно. Он не заходил в мессенджеры, не отвечал на сообщения и звонки, игнорировал мою голосовую почту – а я всё метался между двумя состояниями: тем, в котором пытался до него достучаться, и тем, когда слал всё к чёрту. Несколько раз ездил к нему домой, и в кафе тоже, но ни там ни там он не появлялся, и к вечеру меня начало терзать одно дурацкое предчувствие, которое, я теперь понимал, я отгонял весь день, – что он сорвался и напивается где-то в баре, – и от этого, если честно, у меня просто кровь в венах стыла.        Да он у Саши, подумал я в какой-то момент, и тут же уцепился за эту догадку. Ну конечно, он с ней, поехал поговорить после новостей о нашем расставании, а может, даже вразумить её, раз со мной не получилось, – это идеально всё объясняло. Я моментально ей позвонил, однако она не взяла трубку, и тогда я отправил ей сообщение – ты как, не с Крисом случайно? Нет, ответила она, заставив моё сердце съёжиться. Вы с ним сегодня не виделись? – спросил я. И от второго сухого нет с силой пнул ногой дверь в свою спальню.       Сна ни в одном глазу не было, когда после полуночи и пары глотков вина я вызвал Убер и снова поехал к нему в Северный Ванкувер, надеясь застать его дома уже в любом состоянии – хоть в говно, хоть трезвым – было уже неважно, лишь бы увидеть, что он там, в целости и сохранности, даже если говорить со мной не захочет. Нервы у меня к тому моменту разыгрались уже хуже некуда. Но дом был погружен во тьму, и когда я открыл дверь своим ключом и окликнул его, ответом была полнейшая тишина. Я включил свет, прошёлся по комнатам, заглянул в гараж – ни его, ни машины не было, задний двор был тоже пустой, только его кот озадаченно ходил за мной по пятам, похоже, тоже не понимая, что происходит. Всё это, признаться, напоминало мне какой-то фильм с нехорошей развязкой.        Усталый, я присел на диване в гостиной, не зная уже, что и думать. Снова набрал его номер, оставил ещё одно сообщение, а потом меня что-то дёрнуло позвонить ещё раз – и тут-то его телефон оказался уже отключен. Не знаю, сколько я просидел там в оцепенении, гоняя в мыслях занимательные картины того, что сейчас делает он. Из этого состояния меня вывел в итоге Марс. Он пришёл ко мне на диван, поставил передние лапы на моё бедро и с интересом меня обнюхал, словно хотел проверить, живой ли я.       – Что, дружище? – спросил у него я, почесав его пальцем за ухом. – Нет твоего хозяина? У тебя хоть еда и вода-то есть? Пойдём-ка проверим.       Но его автоматическая кормушка была еще наполовину полной, и автопоилка тоже была заправлена. Похоже, ему просто нужно было внимание. Я взял его на руки, прошёлся и выключил везде свет и вернулся обратно в гостиную, где ещё долго лежал, замирая от звука каждой проезжающей мимо машины в надежде, что ещё немного, и услышу, как бренчат ключи у входной двери. Естественно, этого не случилось. Не помню, как я уснул – должно быть, уже под утро, ибо большую часть ночи мне что-то постоянно мерещилось, словно наполовину явь, наполовину сон, пока за окном не начало малость светлеть.       Я проспал там до полудня, на диване, во вчерашней одежде, а когда открыл глаза, то тут же понял, что он ещё не возвращался, – как-то почувствовал, и всё тут. Сделал себе бескофеиновый кофе, потому что другого у него не было (хотя было бы очень кстати), и с удушающей тревогой вышел на заднее крыльцо. Его мобильный всё ещё был не в сети. Тогда я решился набрать-таки Сашу снова, но она не ответила, и, сделав несколько кругов по заднему двору под лучами слепящего солнца, от которого мне было только хуже, я позвонил ей в офис.       – Глеб? Что случилось? – напряжённо спросила она. Я представил, как она хмурится с трубкой у уха за своим офисным столом.       – Ничего. Ничего не случилось, – как можно спокойнее попытался ответить я, не желая, чтобы она волновалась. – Просто Крис не выходит со мной на связь со вчерашнего дня, и я подумал…       – Ты что, вообще охерел? – резко оборвала меня она. – Ты звонишь мне на работу. Потому что Крис тебе, видите ли, не отвечает?!       – Ну, он не просто не отвечает. Мы вчера обедали вместе, а потом он пошёл в туалет и куда-то исчез, не сказав ни слова.       – Глеб… – вздохнула она. – Вы достали меня, серьёзно. Разбирайтесь со своими гейскими проблемами сами. И не звони сюда больше, я работаю.       Если до этого я сомневался насчёт того, злится она на нас или нет, то после того, как она бросила трубку, сомнений не осталось. Притом было у меня чувство, что злость её направлена скорее на брата, нежели на меня: чтобы её не волновало, где он и что с ним – это было что-то новенькое, оставалось только надеяться, это не навсегда. Не хотелось мне быть человеком, положившим конец их дружбе.       И тут, ровно в этот момент с другой стороны дома раздался звук остановившейся машины. Только зря позвонил ей, подумал я, затолкал сигарету, что собирался закурить, обратно в пачку и, войдя обратно в дом с очень дурным предчувствием, присел на тумбочку в коридоре. У меня даже руки подрагивали – это я заметил, положив их на бёдра; и в груди было снова то самое чувство скованности, от которого нормально ни вдохнуть ни выдохнуть. А потом отворилась парадная дверь, и сердце моё так и рухнуло, ибо на то, чтобы понять, в какой он кондиции, у меня ушло меньше одной секунды. Он с силой захлопнул за собой дверь, без рук, немного пошатываясь, снял обувь, бросил бумажник с телефоном на полку у зеркала и, наконец, застыл, заметив меня по другую сторону холла.        Не могу сказать, что увидел в его глазах хоть какое-то раскаяние или смущение, – скорее, лёгкое удивление, быстро сменившееся отрешённостью. Пять с половиной месяцев, подумал я с горечью, почти полгода трезвости, и всё без толку.       – Что ты здесь делаешь? – спросил он, опёршись рукой о стену.        – Жду тебя, – сказал я. – Я волновался. Не знал, где тебя искать. Звонил тебе много раз.       – Телефон разрядился, – он опустил глаза в пол.        Как же скверно он выглядел – чем дольше я на него смотрел, тем сильнее это бросалось в глаза. Бледный, зеленоватого оттенка лицо, губы синюшные и весь такой потрёпанный, будто спал на улице, – в таком состоянии от его красоты оставалось не много, если честно.       – И всё? Не считаешь, что должен мне хоть какое-то объяснение, где ты был целые сутки, после того как оставил меня одного в том ресторане?       – Глеб… отстань, а? Ничего я тебе не должен, – и не смотря на меня, он поплёлся в ванную, где судя по звукам, его вскоре стошнило.        – Много выпил? – осторожно спросил я, подойдя к открытой двери. Он стоял, склонившись над раковиной, и держался за неё руками.       – Наверно, – повёл он плечом. – Не помню. А что? Будешь читать мне нотации?       – Не буду, если не хочешь. Ты и сам ведь всё знаешь, – сказал я. Смысла в том, чтобы его поучать, я в тот момент действительно не видел – не в том он был состоянии. От него разило таким перегаром, словно алкогольные пары выходили наружу через каждую клетку его тела. – У тебя есть что-нибудь от похмелья? Может, врачу твоему позвонить? – предложил я, толком не зная, как сделать так, чтобы ему стало легче.       Но, похоже, он не желал моей помощи.       – Глеб, езжай домой, – устало вздохнул он. – Не надо со мной нянчиться. Просто… не надо. Я сам со всем разберусь. Посплю и поеду прокапаться в клинику. Они меня там быстро на ноги поставят. Уезжай.       А я смотрел на него, не зная, что и сказать – от нервов и недостатка сна всё происходящее и так казалось каким-то полуреальным, а теперь ещё эти его слова – как ножом по сердцу. Мне стало интересно, был ли это его план – прокапаться в клинике, прийти в себя, а потом сделать вид, что он не срывался? И тут я кое-что заметил: в одной руке, которой он обхватывал край раковины, у него были зажаты ключи от машины – он надел кольцо от брелока на указательный палец, на котором вечно вертел их. У меня всё так и похолодело внутри. Я попытался вспомнить, слышал ли я, как такси, на котором, как я считал, он приехал, отъезжает от дома, но не смог и спросил:       – Ты что, был за рулём?.. Вот сейчас был за рулём?       Он повернул ко мне голову и, по-моему, собирался что-то сказать, но я уже знал ответ. Я заторможенно направился к входной двери, за которой, криво припаркованная, всего лишь в каких-то двух метрах и правда стояла его машина. У меня в животе будто все органы завязались в узел.       – Крис, ты вообще в адеквате? – не выдержал я, вернувшись к нему. Он уже сидел на полу и, по-моему, выглядел ещё хуже, чем пару минут назад. В ванной стоял отвратительный запах рвоты. Злосчастные ключи от машины валялись с ним рядом. – Как ты мог? – спросил я. – Ты же в говно.       – Уже нет, – сказал он, запрокинув голову. Светильник, висящий ровно над ним, бил ярким светом ему в лицо, подсвечивая испарину на лбу. Вообще-то, всё его лицо казалось каким-то липким, и под мышками у него виднелись мокрые пятна от пота. – Со мной всё в порядке, правда, – добавил он и с заметным трудом притянул к себе ноги.       Я смотрел на него ещё пару минут, не зная, что и сказать, а потом вышел на заднее крыльцо дома, прислонился спиной к стене и бессильно сполз по ней вниз на корточки.        Машина никак не шла у меня из головы. Как он вообще на ней доехал в своём состоянии, не разбившись насмерть и никого не убив? Почему ни один человек не остановил его? Почему по дороге ему не попался ни один полицейский, которого бы заинтересовал его нетрезвый вид? Лучше бы его задержали, лишили водительских прав, конфисковали машину – не знаю, что угодно, лишь бы он только не мог больше сесть за руль пьяным и наделать ужасных ошибок.        Я и не сразу заметил, что плачу от этих мыслей. Надавил на переносицу, вытер лицо сгибом локтя, но слёзы всё продолжали катиться, и тогда я достал сигарету и закурил, время от времени утирая их рукавом толстовки. Какого хера? – спрашивал себя я. Какого хера я вообще в это вляпался? Что я забыл с человеком, который считает нормальным садиться за руль нетрезвым, который может в любой момент кого-нибудь сбить и попасть за решётку до конца жизни, который может разбиться сам и оказаться навсегда прикованным к постели? Это был какой-то новый для меня уровень безответственности – я с таким не был ещё знаком.       Меня так и потряхивало от всего этого, а перед глазами мелькали картины всевозможных аварий с его участием: вот он сбивает на переходе женщину с коляской, вот на всей скорости въезжает в дерево, вот не вписался в крутой поворот и влетел в ограду, в лепёшку. Тормоза, подушки безопасности, его трясущиеся руки на руле. И бам, бам, бам! – столкновения, одно за другим.        Я зажмурился так сильно, как мог, пытаясь остановить это. На меня вдруг накатила такая усталость, что я почувствовал себя выжатым, не только от этого дня, а от всех, что были до этого, когда я самозабвенно и неустанно заботился о нём, – а может, и не от них, а оттого что он всё это так просто перечеркнул, и мне захотелось уехать домой, упасть в постель и не думать об этом хотя бы немного. У меня даже не было больше желания говорить с ним – в любом случае он просил, чтобы я ушёл; проверить бы только перед уходом, не захлёбывается ли он там своей рвотой, и пусть остаётся один, так уж и быть, уважу его просьбу. Но тут меня что-то дёрнуло повернуть голову, и я увидел, что он стоит в дверном проходе, держась за ручку. И смотрел он на меня так растерянно, даже оторопело, что мне тут же захотелось узнать, сколько уже он там пробыл.       – Я сейчас уеду, – сказал я и, пока не передумал, поднялся, открыл приложение в телефоне и заказал машину. – Позвони мне, если надумаешь поговорить.       – О чём?.. – тихо спросил он, когда я поднялся на ноги.       Конечно, ведь нам говорить вообще не о чем, подумал я и, ничего ему не ответив, вошёл внутрь, заставив его попятиться. Водитель должен был подъехать с минуты на минуту.       – Глеб, – окликнул меня он, когда я собирался уже выходить.        – Что?       – Я думаю, нам лучше не общаться какое-то время.       А я посмотрел ему в глаза через холл, и хотя у меня в грудной клетке было такое чувство, что я сейчас задохнусь, только кивнул и в какой-то прострации вышел на улицу.