Мой друг Крис

      Это было странное время. Стояла середина августа, и снаружи уже ощущалось постепенное приближение осени с желтеющими листьями и прохладными вечерами, я постоянно торчал дома один, отвлекаясь лишь на приходящих учеников, потреблял кофе литрами, много писал, много курил и много думал о близнецах в контексте своей жизни, а если старался не думать, то всё равно получалось ровно наоборот. Я и не сразу понял, что он имел тогда в виду под не общаться какое-то время, – думал, что это день или два или, на крайний случай, неделя, но время шло, и всё указывало на то, что это скорее был эвфемизм. Я писал ему несколько раз в первые дни – не мог перестать думать о том, что он снова пьёт и ему нужна помощь, и, переступив через гордость, писал, даже не получая ответа. Как ты? – спрашивал я. Знаю, что ты не хочешь общаться. Можем не разговаривать. Просто дай знать, что ты в порядке, я за тебя волнуюсь. Наверное, это выглядело унизительно, учитывая его молчание, но мне было всё равно. Ты не можешь ответить хотя бы одно слово? Просто напиши ОК, чтобы я знал, что ты живой.       Это был единственный раз, когда он ответил. Не написал ни больше ни меньше – только ОК и всё, а меня это так воодушевило, что я вдруг разошёлся на несколько длинных сообщений – как конченный идиот, потому что они остались даже не прочитанными, во всяком случае в чате, хотя я был почти уверен, что он, как полная скотина, прочёл их, не открывая. Я не стану здесь приводить их, слишком уж это было жалко и сопливо, но по большому счёту в них я умолял его встретиться и поговорить, а ещё предлагал свою помощь, и, возможно, один раз сказал, что мне его не хватает. Позже я старался к ним не возвращаться и, видимо, не хотел их видеть настолько, что для того, чтобы они уехали вверх и скрылись в чате, в течение следующих пары дней отправил ему ещё несколько. Перестал я только по прошествии недели – и тут же заболел, подхватив где-то жуткий грипп, приковавший меня к постели. До этого я давно не болел, и тут не сразу почувствовал, к чему всё идёт, – думал, мне просто плохо от всей этой ментальной мясорубки, а оказалось, что плохо мне было ещё и физически, и заметил я это только тогда, когда моё тело стало ломать, поднялся жар и от слабости меня начало заносить в стороны. И в этом лихорадочном упадке я всё продолжал думать о том, что случилось между нами тремя, пока не почувствовал, что у меня уже едет крыша.       Саша писала мне только раз – буквально на следующий день после нашего телефонного разговора, когда она бросила трубку. Вообще-то, она мне даже звонила, да только я не ответил, и спустя минуту от неё сразу пришли сообщения. “Извини, что вчера была грубой, – писала она, – ты нашёл Криса, всё в порядке? У меня был тяжёлый день, на работе полная задница. Прости ещё раз”. Нашёл, ответил я, ничего страшного – и больше мы не общались.        Я часто думал о том, говорят ли они друг с другом, видятся ли, причём обнаруживал в себе, что я одновременно ни хочу этого для них, ни не хочу, что я дистанцировался от того, чтобы иметь какие-то желания насчёт отношений двух других людей, и мне попросту любопытно, не больше. Я вообще заметил в тот период, что не думаю о нас троих как об одном целом, – я думал о нас как о трёх парах: себе и Саше, близнецах и нас с Крисом, – и тут же ко мне пришло осознание, что мы никогда и не были им, и даже когда дружили втроём, на самом деле всегда делились на автономные части, с самого начала.        Мне не хватало их обоих в тот период, особенно когда я болел. От болезни я вообще чувствовал себя страшно одиноким и остро нуждался в чьей-то заботе, а получить её было негде: несмотря на кое-каких приятелей, близких людей, кроме близнецов, у меня в Ванкувере не было. Я легко мог найти, с кем потусить на Грэнвилл-стрит в вечернее время, но с кем-то, кто принёс бы мне лекарства и сходил за продуктами, было туго. В итоге я провалялся в одиночестве неделю. Даже к врачу не пошёл; сходил один раз в аптеку, купил несколько средств, отпускаемых без рецепта, и больше не выходил. Питался в основном доставкой, жирной китайской едой из забегаловки на Сорок девятой улице – правда, всего раз в день, больше в меня не лезло. Когда были силы, смотрел телевизор, а в остальном просто лежал – и думал, думал, думал – о своей жизни, Крисе, нашей дружбе и о том, что с нами будет.        Один раз, когда я уже понемногу шёл на поправку, позвонили родители. Ненадолго, как всегда это делали, а я так одичал за это время, что когда через пять-семь минут услышал от них стандартное: “Ну, наверное, всё”, то попросил: “Подождите. Давайте ещё поболтаем. Расскажите что-то ещё”, и мама просидела со мной ещё полчаса, выкладывая мне новости про соседей и их детей, до которых мне обычно не было дела. Они уже знали, что мы с Сашей расстались, но, естественно, понятия не имели про Криса. Иногда я задавался вопросом, как бы они отреагировали, узнай, что всё далеко не так просто, как они думают. Что всему виной мои чувства к мужчине, по совместительству моему лучшему другу, а ещё брату моей бывшей девушки. Даже не знаю, что из этого должно было шокировать их больше, но что-то точно должно было, какими бы прогрессивными они себя ни считали. Впрочем, не то чтобы мне предстояло знакомить их с Крисом, так что и думать об этом не было смысла.       А потом, не успел я толком оклематься после болезни, как случилось нечто такое, после чего мой фокус внимания сам собой сместился со всей этой путаницы на более насущные вещи.       Одним утром – на тот момент мы с Крисом не общались уже две с половиной недели – я ездил в пригород, в художественный магазинчик с любопытными азиатскими товарами, где оставил круглую сумму (по-другому у меня и не бывало). По дороге домой на пассажирском кресле справа от меня важно покоился красивый пакет со всякой приятной всячиной: цветные угольные карандаши, масло в тюбиках просто невероятных цветов, японский набор акварели, скетчбуки, шёлковая масляная пастель – по поводу неё я был в особом предвкушении. Я старался не обращать внимания на жуткую слабость с одышкой, что настигли меня ещё в магазине, – это было странно в утренние часы, но в целом, после гриппа, наверное, ничего такого.       Я ехал по Седьмому шоссе, когда игнорировать своё состояние стало уже тяжело. Меня ни с того ни с сего прошибло холодным потом, стало подташнивать, руки подрагивали на руле. Не понимая, что происходит, я съехал на обочину и встал прямо там, на шоссе. Мимо меня на скорости летели машины, шум которых становился то громче, то тише по мере их приближения и отдаления, а я сидел и не мог нормально вдохнуть. Давно мне не было так тревожно – аж стянуло всё в области сердца, и ныло под левой мышкой, и отдавало в руку. Не знаю точно, сколько это продолжалось, я потерял ощущение времени: казалось, это было одновременно очень долго и очень быстро. Я убрал с руля руки, уткнулся в него лбом. Старался дышать потихоньку. А когда всё отступило, то даже не поверил своему счастью – так и сидел в оцепенении, боясь, что всё вдруг вернётся. На часах на приборной панели было десять тридцать утра. Я осторожно завёл машину и так спокойно, как только мог, на самой низкой возможной скорости поехал домой, где пролежал пару часов. А затем вдруг поднялся и неожиданно сам для себя отправился в отделение неотложной помощи, чтобы выяснить, что это было.       И тут на меня обрушился миллион вопросов. Где именно ощущалась боль? Как долго длилась? Опишите боль. Давящая, жгучая, острая, колющая? Уменьшилась в покое или нет? Боль шла из груди в руку? Были онемение или слабость? А пот и дрожь, они начались одновременно с болью? Мне измеряли давление, пульс, сатурацию, температуру. Лицо молодой медсестры было жёстким и сосредоточенным, голос требовательным. Сказать, что мне было не по себе, было бы серьёзным преуменьшением. Мне трудно дышать в покое или лишь при нагрузке? Есть хронические болезни? Диабет, гипертония, повышенный холестерин? И какое у меня обычно давление?       – Слушайте, я не знаю, ничего такого у меня нет, – не выдержал я. – Не знаю я про давление. Я думал, что это паническая атака или что-то такое. Я уже сказал всё это вашему медработнику в другой комнате.       – Да, триажный медбрат оставил заметки, – ответила женщина, сверившись со своим экраном, и внимательно на меня посмотрела, поджав губы. – Глеб… Я правильно произношу ваше имя, Глеб? – Я кивнул. – Почему вы решили, что это паническая атака? У вас такое уже бывало?       – Нет. Нет, не бывало… – покачал я головой. – Я просто слышал от других людей, как это бывает. Они ведь так это обычно и описывают – тревога, страх, думаешь, что умираешь, – вот я и подумал.       – У вас были стрессовые события до появления симптомов? – чуть мягче спросила она.       – Ну-у… да, пожалуй, недавно кое-что было.        – Вы курите?       – Да.       – Сигареты, трубку, электронные сигареты, вейпы, другие…       – Сигареты. Просто сигареты, – прервал её я.        – Сколько сигарет в день?        – Не знаю… много.       – Пожалуйста, отвечайте чётко на мои вопросы.       – По-разному. Иногда пять, иногда десять. Иногда две. В основном больше пяти.       – И как давно курите?       – Не помню. С двенадцати лет? С одиннадцати?..       Она безразлично клацала мышкой.       – Были попытки бросить?       – Нет, особенно не было. Иногда старался курить поменьше, но потом возвращался к старому.       – У ваших родственников были сердечно-сосудистые заболевания, особенно в молодом возрасте?       – Я без понятия, – покачал я головой. – Даже не знаю, что это.       – Вам следует озаботиться этим вопросом, – заметила она. – Принимали какие-то препараты до появления симптомов?       – Нет.       – Алкоголь или наркотики употребляете?       – Иногда алкоголь. Очень мало в последнее время. Дело в том, что мой близкий друг алкоголик… – Я вовремя замолчал, встретив её усталый взгляд.       – Насколько интенсивным был стресс?       – Ну… – я запнулся, не привыкший обсуждать такое с посторонними. – Не знаю. Наверное, бывает и хуже, – от нервов у меня вырвался смешок. – Случилось кое-что в личной жизни. Я много переживал.       – Как проявлялся стресс? Сопровождался другими симптомами до приступа?       – Ну, как, тревожно часто было. И ещё эта тяжесть в грудной клетке, и сложно вдохнуть как следует. А, да, – вспомнил я, – я ведь ещё болел на прошлой неделе – довольно сильно, типа гриппа. – Я видел, как она быстро печатает это в своём компьютере. – Так что, вы мне что-то пропишете, чтобы такого больше не было?       Она молчала, распечатывая что-то на принтере позади себя. Я надеялся, это рецепт на какое-нибудь чудо-средство, однако она вдруг сказала:       – Сделаете сейчас ЭКГ, вас вызовут по этому же талону и проводят. Потом вернётесь ко мне.       – ЭКГ? Это сердце? – насторожился я.       – Да, – кивнула она и поджала губы в неком подобии улыбки, означающей, что мне пора.       Спустя полчаса я знал, что моя ЭКГ показала изменения, указывающие на возможный инфаркт, и пока я ожидал врача, понятия не имея, что мне делать с этой информацией, единственное, чего мне хотелось, так это написать Крису. Я даже открыл снова наш диалог и какое-то время смотрел на мигающий курсор в поле ввода. А потом вспомнил, что он не хочет со мной общаться, и вышел оттуда со странным ощущением потери. Мне выдали целую стопку листов А4: направления на анализ крови, рентген грудной клетки, УЗИ, направление к кардиологу, результаты ЭКГ и моего осмотра. Всё это казалось чем-то нереальным, словно не относящимся ко мне. Ну какой это мог быть инфаркт? Я ведь ещё совсем молод, да и здоров, и разве инфаркт ощущается так? Я имею в виду, не настолько уж это было и плохо – я даже смог вести машину после, и пришёл сюда сам, без скорой и тому подобного.        В какой-то прострации я выполнил всё, что они от меня хотели, в течение следующих пары дней. Не сказал ни единой душе о том, что происходит, – не хотел, чтобы кто-то паниковал. Несмотря на то, что все эти обследования немного меня напрягали, я всё ещё не чувствовал, что случилось что-то плохое; моё самочувствие было нормальным; я жил точно так же, как раньше, только курить почти перестал – от тех вопросов про курение в неотложке я смекнул, что, похоже, мне нужно завязывать, хотя прямо мне этого никто пока не сказал, а ещё стал питаться получше – закупился на фермерском рынке, наготовил себе наконец домашней еды. В целом, казалось, что всё в порядке, и ничего похожего на случившееся тем утром больше не повторялось – я лишь быстрее уставал, и всё. Однако после разговора с кардиологом стало понятно, что мне всё-таки придётся позвонить родителям.       – У вас был тихий инфаркт миокарда, – сказал мне врач, молодой мужчина на вид не сильно старше меня. – Поэтому вам и кажется, что с вами не произошло ничего серьёзного. Тихим он называется, потому что протекает или без явных симптомов, или с симптомами, которые маскируются под другие состояния. Грубо говоря, вы могли бы вообще его не заметить. Такие инфаркты часто обнаруживаются задним числом. В остальном же это полноценный сердечный приступ, не менее опасный и требующий лечения. Я рад, что вы вовремя обратились за помощью.       Я даже не знал, как и сказать-то это, чтобы не поставить их на уши. В свои двадцать семь я не то чтобы ожидал услышать, что у меня был сердечный приступ, – и, полагаю, они о своём ребёнке не ожидали услышать этого тоже. Но учитывая то, что было написано в брошюре о тихом инфаркте, лежащей в отделении кардиологии (“Даже если человек не осознаёт, что у него был инфаркт, сердечная мышца повреждена! К чему это может вести? 1) К снижению функции сердца. 2) К риску сердечной недостаточности. 3) К риску повторного инфаркта или внезапной остановки сердца”), лучше им было об этом знать, чтобы на случай, если в следующий раз я откинусь, для них это не было неожиданностью.        Я позвонил отцу в тот же день.       – В общем, тут кое-что случилось, – осторожно начал я. – Ты только сильно не переживай, говорю сразу, я в порядке. Короче… два дня назад у меня был инфаркт. Я об этом не знал. Оказывается, так бывает, представляешь?       Как же сложно это было, клянусь. Никогда не любил доставлять людям ненужные волнения. Но как ни странно, как только я произнёс самое сложное, мне полегчало – и я тут же понял, что был с этим один на один, но больше это не так. Он сказал, что сам сообщит маме, за что я был весьма благодарен, а потом мы можем созвониться все вместе и решить, что нам делать.        – Мне ничего не нужно, па, всё в порядке, – сказал я, – просто хотел, чтобы вы знали.        – Ну-ну, погоди, дай мне подумать, – сказал отец. – Может быть, я смогу взять недельку и прилететь. Мы ждали, что ты приедешь к нам осенью, но, пожалуй, тебе сейчас лучше обойтись без полётов. Кажется, пора нам узнать, как ты живёшь. Слишком долго мы это откладывали на потом.       О господи, подумал я – вот к этому я был вообще не готов. То, что они захотят приехать, почему-то не приходило мне в голову. Тем не менее, стоило мне поговорить с ними обоими тем же вечером, как я понял, что моего мнения тут вообще не спрашивают. Они просто решили, что приезжают, и всё; и надо сказать, мама была настроена более воинственно.       – Это всё от твоего образа жизни, – заявила она. (Думаю, на тот момент она находилась в стадии гнева, горюя по моему сердцу, так что я не брал это на свой счёт.) – У человека всё-таки должна быть нормальная работа, какая-то стабильность в жизни. Эти твои частные уроки рисования никуда не годятся. И чем ты, скажи мне, питаешься? Ты себе готовишь? Если целыми днями только курить и пить кофе, то так не только инфаркт заработаешь. Вот приедем и проверим, какие у тебя там условия в этой Канаде. И мы будем говорить с твоим врачом, понял? Я лично буду с ним говорить.       Ладно, что ещё я мог сказать? Они купили билеты тем же вечером, сняли квартиру с помощью посуточного сервиса на соседней от меня улице и через день были на месте, с Евой и няней. Учитывая, что пространные разговоры о том, чтобы им приехать в Ванкувер, велись последние несколько лет без результатов, то, как быстро они это всё организовали, было поистине удивительным. Так значит, это не было такой уж непосильной задачей, так и подмывало меня сказать. Но я промолчал, чтобы не ссориться, тем более что их приезд обрадовал меня больше, чем я мог себе представить.       Я изголодался по простому человеческому вниманию – до такой степени, что мне даже стало нравиться общаться с медработниками, ибо только они и заботились обо мне в те дни, пусть это и было их работой. А с приездом родителей я снова почувствовал, что не один, и позволил им проявлять заботу так, как им того хотелось, с готовностью принимая её в любом виде. И хотя у меня в квартире они поначалу смотрелись почти что инопланетно, я быстро привык к полному домашней еды холодильнику и совместным приёмам пищи за большим круглым столом на кухне, который я сам почти не использовал.        Они действительно пошли со мной на повторный приём к кардиологу, где долго мучили его вопросами, ответы на которые я и так уже знал. Чем питаться? Какие ограничения? Курить же мне теперь нельзя совсем? Повторите ему, пожалуйста, доктор, чтобы он хорошо запомнил (это при том, что я уже сам перестал). Во время этого разговора я, признаться, снова чувствовал себя ребёнком, которого привели в поликлинику и говорят за него, ибо он ещё слишком мал, чтобы сам сформулировать мысли. Но я, само собой, позволил им и это.        Степень повреждений сердечной мышцы была относительно небольшая и прогноз был в целом благоприятным – восстановление должно было пройти быстрее, чем при более серьёзных случаях, и врач выражал надежду, что я смогу вернуться к полноценной жизни уже через несколько недель.        Мама сто лет допытывалась про реабилитацию, лекарства и физические нагрузки, а потом, когда врач повторил, что от работы пока что следует воздержаться, даже разгорелся спор, поскольку я продолжал давать пару уроков несколько раз в неделю, не желая подводить своих учеников.       – Представляете, он продолжает работать, – сетовала она. – Вы уж, пожалуйста, объясните ему, что это никуда не годится, а то он у нас упрямый. Ему бы в постели лежать, отдыхать, а он даёт уроки рисования.       – Кхм, да… как я уже объяснял, у меня очень спокойная работа на дому, – вставил я. – Никакого стресса. Ко мне приходят ученики, и буквально всё, что я делаю, это сижу рядом и смотрю, как они рисуют. Не думаю, что от этого с моим сердцем что-то случится.       – Ну-у, если состояние позволяет, в постели лежать вовсе не обязательно, – сказал врач, уже немного утомлённый мамиными расспросами, но всё ещё учтиво-терпеливый. Приближалось время обеда, и я подумал, что он уже, должно быть, мечтает о том, как пойдёт в кафетерий, а тут мы. – Да и не то чтобы я мог удерживать пациентов силой. Это просто рекомендация. – И обращаясь ко мне: – Будьте с собой помягче. Ваше сердце всё ещё уязвимо.       – Я всё-таки считаю, что тебе нужно взять перерыв, – настаивала мама. – Он лукавит, когда говорит, что это только уроки. Он и сам постоянно рисует.       – Не постоянно – иногда, когда хочется и хорошо себя чувствую.       – Но всё-таки это не отдых. Работа руками, многочасовое сидение в одной позе, мозговая нагрузка.       – Знаете, если честно, я не думаю, что это ему навредит, – кашлянув, сказал врач. – Не припомню, чтобы я лечил художников, но это занятие в целом звучит безопасно. Он может продолжать этим заниматься, если чувствует в себе силы. Вообще, важно делать то, что приносит нам удовольствие, – это одна из форм предотвращения стресса.       Когда мы ушли, мама сказала, что врач ей не понравился. Слишком молодой – он хоть институт-то закончил? – и несерьёзный. “Да? А мне показался толковым”, – заметил отец, за что она наградила его неодобрительным взглядом. Мне было всё равно – самое важное они услышали, а мой следующий приём у него был назначен на дату, когда они уже должны были уехать. Мы отправились обедать ко мне домой. А после они наконец заинтересовались моими работами и провели целый час в моей студии. Не привыкший к такому, я какое-то время пытался понять, искренен ли их интерес или же такое внимание связано исключительно с моим приступом, но вроде бы я зря их подозревал – во всяком случае, вопросы они задавали неглупые, и я решил на время простить им прежнее равнодушие.        Они были со мной каждый день, но много гуляли одни, исследуя город и округу на арендованной машине. Были в Стэнли парке, парке королевы Елизаветы, в цветочной консерватории Блодел, ботаническом саду Ван Дусена, на башне Харбор-центр со смотровой площадкой, в Ванкуверской галерее искусств, на горе Граус и даже прошли несколько троп для хайкинга вблизи города. Кое-где я был с ними, если это не предполагало долгой ходьбы, но вот хайкинг был мне противопоказан, и туда они отправились вдвоём, от чего потом были в полном восторге.       Был один годный побочный эффект от их пребывания – я стал реже сходить с ума из-за Криса, хотя, может быть, тут дело было не только в них, а ещё в том, что после бесед с докторами я и сам стал контролировать стресс – так же прилежно, как отказался от сигарет (нельзя значит нельзя, с этим меня вообще как отрезало). Я теперь просто не позволял себе стрессовать, даже завёл одну привычку – каждый раз, когда меня начинало потряхивать, клал руку себе на сердце и про себя приговаривал: тише, тише, или – ну успокойся – странным образом помогало. Я всё ещё думал о нём. Мысли о том, как он – как он вот прямо сейчас, пьян или трезв, что он делает, где находится, – могли всплыть случайно в любой момент дня. Но вспоминая о нашей последней встрече, я вспоминал о ней, почти как о чём-то из прошлой жизни, она меня уже так не брала – осталась только какая-то застарелая грусть – и разочарование, оттого что мы так и не поговорили. Да, вот что, пожалуй, бередило сильнее всего: мы с ним не поговорили. Не сказали друг другу открыто и честно то, что должны были сказать, и от этого было тошно. И хотя я знал, что мы с ним ещё увидимся, я старался не думать о том, когда и как это произойдёт.       Спустя неделю своего незапланированного отпуска мама решила, что они с Евой останутся ещё на одну, чтобы проконтролировать, как я справляюсь, а ещё – я подозревал – чтобы успеть посетить как можно больше троп для хайкинга, ибо в Британской Колумбии для любителей этого дела был просто рай. Отцу же пора было возвращаться – ждала работа. Накануне его отлёта мы втроём ужинали в ресторане в даунтауне, и там у нас случился разговор, который я предвидел всё это время и даже ждал, ибо его предвестники мелькали то тут, то там, участившись как раз в последние пару дней. Все эти якобы случайно обронённые, а на самом деле хорошо продуманные фразы, призванные подчеркнуть, что место, в котором живу я, хуже места, в котором живут они. Я десятки раз видел, как мать бросает эти намекающие взгляды на отца, говоря что-то вроде: “Да-а, тут, конечно, уже прохладно для конца августа… У нас-то там всё ещё двадцать пять”, или: “Ну пляжики тут совсем куцые”, или: “В Майами за эти деньги можно снять апартаменты в доме с бассейном”. Так что когда в конце ужина она сказала: “Дорогой, мы хотели тебя попросить кое о чём подумать”, я уже знал, что это будет.       – Сам посуди, что тебя тут держит? – рассуждала она за меня. – Раньше была Саша, понятно, но вы больше не вместе. И ты сам сказал, что думаешь, это навсегда. У тебя больше нет привязки к работе, ты можешь заниматься этим где угодно. Чем тебе здесь так нравится? Городок симпатичный, не спорю, но зимой холодно и дождливо – ты сам говорил, и возможностей тут, откровенно говоря, немного. Природа красивая, тут ничего не скажешь… но на природе далеко не уедешь.       Я уже жалел, что не следил за тем, что говорил о Ванкувере прежде. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Я должен был помнить об этом.       – Мы могли бы дать тебе на первый взнос для ипотеки, если ты решишь переехать поближе к нам, – добавил папа. – Сейчас хорошее время, чтобы взять дом.       – Ты мог бы устроиться на работу в какой-нибудь институт или колледж, – уже вовсю воображала мама. – Мы гордимся тем, что ты делаешь, ты очень талантлив, – она с трогательной улыбкой потрепала меня по руке. – Но мы хотим, чтобы этот талант не пропал зря. Да и для здоровья сейчас будет лучше, если ты будешь рядом с семьёй. Ну разве тебе тут не одиноко, скажи честно? Ты постоянно такой грустный, у меня аж сердце болит.       Должен признать, у них было несколько козырей в этом разговоре: то, что я не был трудоустроен, отсутствие отношений – я понимал, что это дало им надежду.  Раньше меня никто не звал во Флориду – знали, что я не сорвусь, потому что есть вещи, к которым я здесь привязан. Теперь же их не было. Я ещё, как назло, упустил возможность с художкой, куда недавно собеседовался, – оттуда позвонили ровно в тот день, когда я узнал об инфаркте, сказали, что я подхожу и им бы хотелось, чтобы я приступил немедленно, – пришлось сослаться на серьёзные проблемы со здоровьем и отклонить их предложение.        А самое тупое было то, что мне и правда было одиноко в последнее время, но родители не знали отчего. Они были уверены, я страдаю из-за того, что расстался с Сашей, и хотя я им несколько раз повторил, что мне от этого не грустно, мне, естественно, никто не поверил, и я то и дело продолжал слышать, что скоро найду кого-то получше и значит, она не была той самой. Господи, много вы знаете? – так и рвалось у меня изнутри. Но лучше было этого не говорить, ибо рассказывать о том, что они не знали, никто не собирался – пусть лучше пребывают в блаженном неведении.       – В общем, решение в любом случае за тобой, мы это понимаем, – мягко сказал отец. – Но мы бы очень хотели, чтобы ты вернулся к нам. Мы со всем поможем.       – Пожалуйста, пообещай, что ты хотя бы подумаешь об этом, – попросила мама.       – Ладно? Хорошо, – вздохнул я, переводя взгляд с одного на другого. – Хорошо, я подумаю. – И вдруг почувствовал, как сильно утомился – аж захотелось прилечь.        У меня порою такое бывало в те дни после инфаркта. Большую часть времени я чувствовал себя совершенно нормально, но потом ни с того ни с сего мог устать и лечь спать в восемь вечера. К счастью, они это сами заметили, и вскоре мы засобирались уходить.        Следующим утром отец улетел домой. Мама отправилась на весь день в один из провинциальных парков за городом (мне кажется, они ей нравились сильнее, чем она признавала). Ну а я, оставшись дома один, провалялся большую часть дня, тестируя свою новую пастель прямо в кровати и отвлекаясь только на то, чтобы поесть уже готовой еды из битком набитого холодильника.       Сказав родителям, что подумаю, я, если честно, вовсе не собирался реально думать о переезде. Но похоже, им всё-таки как-то удалось посеять эти мысли в моей голове, ибо на протяжении дня они то и дело случайно всплывали, а к вечеру я уже плотно задумался, не будет ли так действительно лучше.        С Ванкувером у меня были странные отношения. Это был город, который я никогда по-настоящему не любил и не выбирал (во всяком случае осознанно), несмотря на его красоты, комфорт для жизни и прочие плюсы, благодаря которым он постоянно попадал во всевозможные списки лучших мест для жизни. Я был привязан к нему исключительно близнецами. А если – если (даже страшно было от такой мысли) – они больше не были частью моей жизни, то и жизнь в нём теряла для меня всякий смысл.       Вечером я вышел прогуляться по центру, словно пытаясь ухватиться за что-то, что заставило бы меня остаться. Подъехал на метро к Харбор Грин Парк, посидел там немного, смотря на гавань, а потом прошёл через весь даунтаун на другой берег. Мне вообще-то нельзя было делать такие длинные пешие прогулки, но лежать за день уже осточертело и сил у меня вроде было достаточно, так что я не спеша прогулялся по Джервис стрит от начала и до конца. И только оказавшись в её конце, понял, куда привели меня ноги. Я был у Сансет Бич – до кондитерской Криса рукой подать.        Тише, тише, сказал я себе, присаживаясь на песок. Ничего такого тут нет, не надо об этом думать. Но перед глазами уже стояли наши приезды сюда в пять утра ранней весной, и то, как мы готовили на кухне, и то, как потом он повесил мои картины, – и я уже не знал, как мне себя остановить. Слишком многое было связано с этим местом, чтобы просто стереть его из памяти. И мне вдруг так захотелось туда заглянуть, увидеть ещё раз то, на что я поначалу разозлился и что было теперь мне так дорого, что я поднялся на ноги и, поколебавшись лишь пару секунд, зашагал прочь с пляжа.       Был в этом какой-то мазохизм. Я ведь прекрасно понимал, что это принесёт мне одно расстройство, что я сам, добровольно иду на стресс, которого должен бы избегать, но в тот момент почему-то этого-то и хотелось – проверить, что со мной будет, когда я окажусь там, узнать, что именно я почувствую. Желание вновь уколоться и любопытство объединились и взяли верх, и вот, я уже видел издалека светящиеся мягким жёлтым светом окна в старом кирпичном здании через дорогу. Я просто взгляну, там ли ещё картины, сказал себе я – может, даже и заходить не стану, посмотрю через окно. А может, зайду – Криса всё равно там нет в это время. Что могло случиться с моим сердцем? Оно билось быстрее, но не то чтобы от этого ему грозил ещё один приступ. Всё равно я не мог жить в вакууме, нужно было быть готовым к разным поворотам судьбы.       Я остановился у окна и заглянул внутрь. Тише, тише. Там было пусто – время приближалось к закрытию. Даже кассира за стойкой не было – наверное, прохлаждался в подсобке или перекусывал на кухне. Мои картины были на своих местах. Интересно, подумал я, его не напрягает видеть их каждый день, когда меня он видеть не хочет? Ш-ш, спокойно. Они ведь должны напоминать ему обо мне.        Я потянул на себя тяжёлую дверь и под знакомый звук колокольчика вошёл внутрь, в тёплое пространство кафе, за день пропитавшееся сладкими запахами выпечки. Из колонок доносилась тихая старая музыка, прилавки были полностью пустыми. Вдруг почувствовав, что замёрз снаружи – вечерами уже холодало – я встал у увешанной моими работами стены и обнял себя руками. И почему только тогда это показалось мне плохой идеей? Теперь я не мог понять. Они ведь были в целом неплохими – не шедевры, понятно, но неожиданно я проникся к ним странной симпатией и словно увидел его глазами, за что он их полюбил.       – Хочешь их обратно? – внезапно раздалось сзади. Я аж вздрогнул от его голоса. А когда повернулся, у меня защемило в груди при виде него.       Даже не знаю, что я себе представлял, каким ожидал его увидеть, когда мы встретимся вновь. Наверное, в глубине души я боялся того, что он будет таким, каким я видел его в прошлый раз – бухим и помятым, однако, к моему облегчению, он выглядел очень даже нормально. На нём была чуть потерявшая к вечеру форму рубашка с бейджиком, его тёмные волосы были зачёсаны назад, и он, определённо, не был пьяным – только усталым и, может быть, капельку грустным, если только я этого себе не придумал.       – Нет… нет конечно. Они твои, – ответил я. И добавил: – Прости, я сейчас уйду. Я не знал, что ты будешь здесь. Просто был рядом, решил заглянуть.       Он растерянно смотрел на меня с минуту, а потом вдруг попросил:       – Подожди. Пожалуйста, не уходи.