Мой друг Крис

      Тем вечером я впервые подумал, что он может не вернуться ко мне после АА. За окном, только он ушёл, стал моросить тихий дождь, перемежающийся встревоженным, порывистым ветром, – я ещё вспомнил, что он не взял зонт – пусть даже и на машине, а всё равно под такое попасть неприятно. Мне вдруг впервые снова захотелось курить, и чтоб задавить в себе это желание, я проглотил целую коробку его вчерашних пирожных – заменил один вред на другой, конечно, но да ладно: возвращаться к курению мне всё-таки было никак нельзя, а сладкое отлично лишало этой тяги – и когда сахар в крови взлетел, меня стали вновь мучить разные мысли.       Впервые за всё это время я задумался о том, знает ли вообще Саша, что её давнишний, резонный страх того, что Крис однажды сорвётся, таки стал реальностью. До сегодняшнего дня мне отчего-то казалось само собой разумеющимся, что она в курсе, однако теперь, после его слов о том времени, в которых так и сквозило гнетущее, острое одиночество, я в этом не был уже так уверен. И тут разом всё, от чего я отмахивался последние недели, то, о чём было так удобно не думать, вдруг обрело важность.       Сам я не виделся с Сашей вот уже почти два месяца, что минули с момента нашего расставания; не слышал от неё ничего, кроме тех нескольких сообщений, её реакции на мой сердечный приступ; не выходил на контакт с ней сам. Закономерно, мы дали друг другу пространство, возможность свыкнуться с тем, что мы больше не вместе, и жить дальше. При этом я точно знал: наше общение не окончено навсегда, нам просто нужно время. Но мы это мы, а вот что творилось между близнецами, оставалось для меня почти полной загадкой. Когда я аккуратно спросил об этом Криса пару недель назад, он сказал, что они конечно, общаются, просто не часто, однако я лично ни разу не видел тому подтверждения. И я только теперь подумал, как было странно, можно сказать, неестественно, что она даже из речи его пропала: когда он сам в последний раз упоминал её имя, я даже не помнил, никаких, хоть мало-мальски значимых новостей о ней, к слову пришедшихся воспоминаний – ничего. А я – головой в песке, влюблённый идиот, наплевавший на всех и вся. Уж теперь-то, я, конечно, спустился с небес на землю, спасибо Мише, но всё-таки в тот момент, когда я один лежал в нашей постели, а в окно постукивал дождь, мне моё прежнее поведение вмиг увиделось в совсем нехорошем свете, и я подумал, какой же я на самом деле неосмотрительный, индифферентный к тому, что важно, и как бы я за это дорого не поплатился.       Крис вернулся не поздно, зашёл ненадолго в ванную и, даже не заглянув в кухню, где я оставил для него ужин – сразу ко мне, в постель. Прижался под одеялом и давай греть об меня свои холодные ноги – его старая привычка, ещё с тех пор, когда мы просто дружили. А я хоть и выдохнул с облегчением, что он дома, но всё равно был как на иголках, не зная, чего мне от него ждать.       – Как всё прошло? – спросил я.       Я всегда это спрашивал, и ответ всегда был одним и тем же (про собрания он вообще говорил всегда так, будто слова платные, честное слово), так что я не удивился, когда он ответил:       – Нормально, всё как обычно.        Я заметил, что он не поужинал.        – Не хочу, – сказал он. – Я там немного перекусил. Кто-то принёс домашнее печенье, мы пили чай.       И мы вновь погрузились в молчание.       – Крис, – позвал я, чуть погодя.       – Что?       – Я люблю тебя, ты же знаешь это? Я сегодня не хотел тебя как-то…        – Я знаю. Я тебя тоже. Ничего не изменилось, не волнуйся.       Но мне хотелось с ним объясниться.       – Может, тебе показалось, что я копаюсь в твоём грязном белье или хочу тебя пристыдить… Но это не так. Я просто за тебя распереживался, вот и всё.       Он ничего не говорил, лежал спокойно у меня на груди, задумчивый и тоскливый. Хотелось бы мне в тот момент залезть к нему в голову. И вдруг как скажет, с улыбкой в голосе:       – У нас с тобой одно грязное бельё, ты же в курсе?        Я улыбнулся тоже: это была правда, мы всё с ним бросали в одну корзину, всё стирали вместе с тех пор, как он у меня поселился. Однако я не мог позволить ему всё свести к шутке.       – Можно спросить у тебя кое-что? – попросил я. – Не про твой запой, обещаю.       – Спрашивай. – Прозвучало прямо-таки смиренно.       – Точнее, не совсем про него.       – Ну? – Насторожился немного, я это почувствовал.       – А Саша вообще знает обо всём этом? О том, что ты, ну…       – Снова запил, – подсказал он. – Нет, я не стал говорить ей.        – Почему?       Он тяжело вздохнул, зашевелился – и сел в постели, притянув к себе колени. Свет из приоткрытой двери на секунду выделил его тревожное лицо из полутьмы, но он тут же опустил голову, будто не хотел, чтобы я это видел.        – У нас с ней как-то давно ещё общение поубавилось, ты и сам знаешь, – медленно ответил он. – Я не хотел с ней часто видеться, отказывал ей во встречах. Мне так было проще. А потом… мне кажется, она на меня стала злиться, хотя точно не знаю за что: то ли за то, что её игнорировал, то ли за то, что слишком много бывал с тобой. Наверное, за всё вместе. Но когда… когда вы расстались, она мне вообще перестала писать. Так что да, не хотелось её ещё и этим обрадовать..       – А сейчас? Сейчас же вы разговариваете? – спросил я.       – Не особо, – с заметным трудом признал он. – Переписывались пару раз. Правда, так… с холодком, не как раньше.       Вряд ли я смогу объяснить, как странно – и даже печально – это звучало, учитывая всё, что я знал об их отношениях, – и это я сейчас не про инцест, а про их нежную дружбу, настолько крепкую, что, казалось, ничто в этом мире не сможет её пошатнуть. И хотя я уже знал ответ на свой следующий вопрос, я всё равно его задал.       – И о нас с тобой она, конечно, тоже не знает?       – Нет. – Усталый вздох, в котором – словно вековая ноша нескольких поколений – и: – Я понятия не имею, как ей это сказать.       Ну, вот и всё, теперь-то уж точно: жизнь в блаженном заблуждении была окончена. И не то чтобы я правда думал, будто Саша в курсе – до однозначности в этом вопросе я никогда не доходил: отгонял эти мысли прежде, чем её можно было достигнуть. Но тут я понял, что мне, пожалуй, и не хотелось знать. Вот в чём была моя проблема: я думал, что однажды всё как-нибудь разрешится само собой. Так что я в своём роде пожинал собственные плоды.       – Вам нужно поговорить, Крис, – сказал я. – А лучше увидеться. То, что вы не общаетесь… это ненормально для вас. Так не должно быть. Разве ты сам не видишь?       – Да нет, как оказалось, вполне нормально, – повёл он плечами. Сарказм в его голосе заставил меня поёжиться.       – Можешь не говорить ей о том, что сорвался, если не считаешь нужным, но о нас рано или поздно придётся сказать. Я не хочу, чтобы мы были тайной. А скрывать от неё – всё равно что скрывать от всего мира. Даже хуже.       – Я знаю.       – Или ты хочешь, чтобы я это сделал?       – Нет!       – Мне кажется, так будет честно. Чтобы она знала.        – Я знаю, что это честно. Но Глеб, пожалуйста, не говори ей ничего, – попросил он. – Я…  я скажу сам, ладно? Я собирался это сделать.       – Ладно. Но когда?       – Как только смогу. Дай мне собраться с мыслями, и я скажу. Мы оба знаем, что это должен быть я.       – Иди сюда, – попросил тогда я, показывая жестом, чтобы он спустился обратно. Он был такой растерянный, понурый, что видеть его таким было тем ещё испытанием, а особенно после того, что он на меня обрушил.        Близнецы почти не общались. В жизни бы не подумал, что когда-то до такого дойдёт.       – Я с тобой, слышишь? – спросил я, когда он сполз вниз, прямиком в мои объятия под одеялом. – Я только хочу, чтобы всё было честно – и между нами, и с ней тоже. Она этого заслуживает, правда же?       Вместо ответа он прижался ко мне тесней, поцеловал меня в шею, выше и выше, пока не добрался до моих губ. Несколько раз мы прерывались, отрывались друг от друга, а потом целовались снова, медленно и осторожно, словно пытаясь понять, чего мы сейчас хотим, пока наши тела не решили это за нас. После американских горок этого вечера это было такое высвобождение эмоций – я до этого момента и знал, что оно нам нужно. Но как только мы с ним нетерпеливо избавились от белья, я тут же почувствовал, как это было необходимо, и между нами случилась совершенно невероятная близость, после которой мы тут же отключились.       После этого мы с ним ещё несколько дней были какими-то ультрачувствительными, наэлектризованными, легко возбудимыми. Не счесть, сколько раз я слышал, что он меня хочет, и каждый секс у нас выходил с каким-то надрывом, будто мы с ним пытались через физическую близость сказать друг другу о захлёстывающих нас чувствах. Он был весь такой открытый, откровенный – ещё откровеннее прежнего. Делился со мной своими фантазиями, к примеру о том, как он хочет, чтобы я трахнул его в своей студии: на кресле в углу, на большом подоконнике, а ещё – на полу, и пожёстче. “Почему там? – спросил я. – Тебя заводит там атмосфера?” Я и сам обожал свою студию, мой выверенный до мелочей интерьер, со всеми вещами ровно на тех местах, где они должны быть, но заниматься там сексом мне бы, пожалуй, не пришло в голову. “Меня жутко заводит, что ты художник, – ответил он. – Но атмосфера тоже, да”. Само собой, его желание было выполнено. Я его трахал так, как он хочет, и там, где он хочет, и кончил ему внутрь, потому что ему хотелось узнать, каково это. Потные и запыхавшиеся, мы с ним потом валялись на грязном, потёртом ковре студии, в окно бился бойкий косой дождь – началась сентябрьская непогода – и было так безумно хорошо, так уютно вот так, в объятиях друг друга, что мы ещё долго не могли встать и пойти в ванную.        – Ты дикий, ты в курсе? – спросил я, зачёсывая назад его влажные волосы.        – Я? – взгляд такой невинный, словно понятия не имеет, о чём я говорю.       – Ты-ты. Дикарь ещё тот.       – Ладно, – улыбается. – Но тебе это нравится. Нравится же?       – Не то слово.       Больше всего мне нравилось видеть, насколько ему хорошо со мной. Вот этот чистый экстаз на его лице каждый раз, когда мы занимались любовью, и то, сколь безбашенным он становился – ничего не оставалось от его тихого-спокойного характера, никакой сдержанности и застенчивости, только полная самоотдача и полная эмоциональная вовлечённость. Он мне всегда сообщал в процессе, что ему особенно приятно, всегда давал знать, если я задевал ту самую точку, в которой он получал особенно сильное удовольствие, – и это тоже было своеобразным маркером доверия, вызывающим во мне ещё больше любви к нему.       Полвоскресенья мы с ним провели в постели. То занимались любовью, то – спасибо нахлынувшему вдохновению – позированием и рисунком. Это всё вышло совершенно случайно, до этого я его уже сто лет не рисовал (да и вообще рисовал крайне мало, в отличие от Саши), а тут на меня прямо что-то нашло. Он лежал на животе, голый, ничем не прикрытый, и от изгибов его тела, его ягодиц, с этого ракурса напоминающих сердце, от его прогнутой в талии крепкой спины, и заострённых лопаток, и этих рук, которые всегда касались меня с такой нежностью и желанием, во мне вдруг проснулось чувство прекрасного, которое в итоге выплеснулось на бумагу, прямиком в лежащий на ночном столике альбом. А ему до того понравился мой набросок, что он моментально вышел из своей меланхоличной полудрёмы и как давай восторгаться – я думал, он не оценит, что я его обнажённым запечатлел, но нет, он вовсе не возражал и даже выразил готовность попозировать мне ещё – если я, конечно, хочу.       И меня как прорвало. Я зарисовал его в тот день в нескольких позах, не только лежащим в кровати, но и сидящим на подоконнике, и стоя, со спины, а пока он спал, даже сделал набросок его лица крупным планом. Но у окна было моим любимым. Он там сидел, чуть согнувшись в спине, уткнувшись лицом в колени – такой компактный, маленький в этой позе, что так и не скажешь, что в нём под два метра росту. Лишь закончив рисунок на следующий день, я увидел, что он полон грусти. Пока он сидел там, пока я его рисовал – не видел, а вот теперь да. Порой для того, чтобы это увидеть, даже не нужно лицо – тело само всё расскажет. Именно это здесь и случилось. Показав ему результат, я поделился своим наблюдением:        – Грустный ты тут какой-то.       – Да нет, вроде обычный, – ответил он. – Но очень красиво, – и чмокнул меня в щёку.       Порой он и правда хандрил в те дни – конечно, стараясь мне этого не показывать, но я всё равно замечал: то зависнет, уйдёт в себя во время готовки, прямо с какой-нибудь луковицей в руках, то встанет у окна и смотрит куда-то вдаль, а стоит его отвлечь – сразу скажет, что всё в порядке, просто задумался. Я понимал, о чём он думает, но не хотел давить с этой темой, и без того чересчур болезненной для него, чересчур деликатной. Хотел дать ему время. Ничего не случится от того, что мы немного подождём, говорил себе я, мы не обязаны торопиться с какими-то объявлениями, если ещё к этому не готовы. Хоть я ему тогда и предлагал сделать это вместо него, не уверен, как я себе это вообще представлял: в конце концов, я с Сашей вообще не общался, и эта новость от меня выглядела бы совсем неуместно, а ещё её бы сто процентов разозлило, что это сделал не он, а я, и тогда между ними всё стало бы ещё хуже, чего я совсем не хотел. Я вообще, если на то пошло, не хотел, чтобы они ссорились или отдалялись настолько, и хотя понимал, что в какой-то мере ему это было необходимо, надеялся, что они смогут продолжить дружеское общение, при этом не мешая друг другу состоять в отношениях с другими людьми.       Я старался быть с ним ещё более ласковым, проводить всё свободное время вместе;  закончил меню под его пристальным руководством – у нас получилось четыре варианта: первый – чёрно-белый, отрисованный гелевой ручкой, второй и третий – пастелью, в разных цветовых гаммах, и, наконец, четвёртый – любимый Криса – в акварели. Он говорил, что ему нравится, насколько воздушным, полупрозрачным всё вышло и как это подходит к самому концепту его кондитерской: он ведь все свои изделия ровно в таких тонах и декорировал – светлых, натуральных, приглушённых – ничего кричащего и ядовитого. Нам оставалось лишь оцифровать мои рисунки, отдать их на вёрстку, после чего отправить в печать. Крис был в таком предвкушении, что я потихоньку стал заражаться им тоже.       В мою вторую пятницу в школе я был приглашён провести вечер в пабе со своими новыми коллегами. Собиралась небольшая компания – не всеобщий сбор, куда зовут всех подряд, а всего несколько человек – отчего приглашение было куда более ценным, так что я решил сразу: иду. Крис сказал, что съездит в это время к себе домой: ему понадобились какие-то особые инструменты для выпечки (то ли какие-то формы, то ли насадки для крема), которых не было в кондитерской. “Съездить с тобой?” – спросил я перед выходом. “Не нужно, – ответил он. – Мне, наверно, придётся там хорошо порыться, чтобы найти это всё. Ты сильно опоздаешь”. И быстро поцеловав, он меня отпустил.       Паб явно был для своих, полуподвальное помещение с очень неброской вывеской – мимо такого пройдёшь и не заметишь. Когда я приехал, Марко стоял на улице и курил. Завидев меня, он помахал мне рукой, сделал последнюю затяжку и бросил окурок в мусорку, после чего проводил внутрь, к нашему столу, за которым уже сидели: Клэр и Ахмед, супружеская пара, историки в сфере искусств, Бенджи из секретариата и Тони, с которым мы, как выяснилось, делили пятьдесят на пятьдесят одну ставку. Народу внутри, несмотря на такой не привлекающий внимания вход, было предостаточно, и когда я это заметил, мне тут же принялись наперебой объяснять, что они сюда ходят уже много лет, при этом стараясь держать место втайне от посторонних, так что мы с Тони должны придерживаться той же практики.       – Ну, будет вам, – улыбнулся Марко, пригладив свои усы. – Пабу нужны посетители.       – Главное – чтобы о нём не прознали туристы, – сказала Клэр. – Иначе из приятного места он точно превратится в проходной двор.       – О да, никаких туристов, – согласно закивали другие.       Но если честно, то место было очень на любителя, и хотя лично меня оно устраивало, Криса бы я, к примеру, туда ни за что не позвал – эта мрачная, потрёпанная обстановка, низкие потолки с тяжёлыми деревянными балками, старые, пропитанные пивом деревянные столы и скрипучий дощатый пол, отполированный тысячами ног, были совсем не его эстетикой.       За компанию со всеми я заказал себе бокал пива, который старался растянуть на весь вечер. Пить много не хотелось. Чтобы прийти потом домой и дышать этим на Криса? Да ни за что в жизни. Пусть он уже сто раз и говорил, что я могу при нём пить и ничего с ним, дескать, от этого не станет, и даже в ресторане порой предлагал заказать мне чего-то приятного, я всё равно стоял на своём.        Моя компания уже давно сменила несколько напитков, а я всё сидел и потягивал свой потеплевший эль, когда Марко наклонился ко мне и заметил, что я, мол, не особый любитель выпивки. “Э, да, наверное, уже нет, – ответил я. – Раньше любил”, на что он понимающе улыбнулся, к счастью, не став вдаваться в подробности. Он мне вообще нравился: в нём было что-то слегка отцовское из-за разницы в возрасте (ему было чуть за сорок) и расслабленное, средиземноморское – как я догадывался, по происхождению он был итальянцем. Уже чуть позже я понял, что завести со мной непринуждённый разговор в тот первый день было очень в его духе и что поболтать и посплетничать он никогда не прочь.        Впрочем, перемыть кому-нибудь косточки они все обожали, а Бенджи, как я заметил, в силу своей должности был ценным поставщиком свежих сплетен – он, к примеру, знал все сочные подробности о том, как увольнялся тот тип, Джастин Турмеро, на чьё место пришли мы с Тони, и как Чу выбивал для учительской ту самую кофе-машину, на которую школе таки пришлось раскошелиться после целой военной кампании. Все они знали и то, кто с кем спит (скажем, Дженни Маклафлин из бухгалтерии и замдиректора Ричардсон – при живой-то жене (!), преподаватель графики Питер Ортега и папа Сью Хао, одной из самых одарённых учениц школы); и то, чей супруг стоматолог, а чей держит автомастерскую – выгодные знакомства; и даже то, кто пропихнул в школу собственных бездарных детей. Долго делали ставки на то, кого уже в следующем месяце отправят с учениками в Ванкуверскую художественную галерею (эта перспектива почему-то никого не радовала), а когда я заикнулся, что не вижу здесь никакой проблемы – тоже мне, сходить с группой в музей – стали меня подначивать, чтобы я сам подался в добровольцы. Наконец, спустя пару часов дошло до личной жизни и нас, новичков. Переглядываясь между мной и Тони, развеселевшая Клэр спросила:       – Ну а вы у нас что, одинокие пташки? Или… Колец на пальцах, по крайней мере, не вижу!       – Да какие кольца, они же ещё молодые, – посмеялся её муж.       А Тони, тоже уже весьма захмелевший, тут же ответил, что вечно в активном поиске, но пока что, кроме нескольких приятелей для перепихона, ему не удалось встретить никого, с кем захотелось бы отношений.        – Вот в этом и состоит главная проблема сегодняшнего общества. Хорошие, приличные люди просто не могут найти себе стоящего партнёра! – с жаром сказал Бенджи, со лба которого уже давно не сходила испарина. Его очки с толстыми стёклами забавно съехали на кончик носа. – Всюду одна шваль, неотёсанные, необразованные ублюдки, с которыми и поговорить не о чем. А кто образованный, интеллигентный, тот обязательно токсичный, и это ещё повезёт, если не психопат.       – А если и не токсичный, тогда не знает, что такое личная гигиена, – скорчившись, вставил Тони. – Был у меня один бывший, с которым мы быстро попрощались. Не буду за столом, но человек не знал базовых, элементарных правил гигиены. Ещё и сильно удивлялся, когда я что-то ему говорил.       – К счастью, с женщинами дела обстоят иначе, – сказал Марко. – Но всё равно – я каждый день благодарю господа, что послал мне мою дорогую супругу. – И он причмокнул губами четыре сложенных вместе пальца – очень его жест.       Ахмед лишь понимающе кивнул, притянув к себе Клэр поближе. Повисло недолгое молчание. И тут я сообразил, что все ждут моей лепты.       – Э-э, если честно, то не знаю, – сказал я. – Я в отношениях и как-то уже давно никого не искал нарочно. Всё правда так плохо? Ну, то есть да, есть ощущение, что эти приложения для знакомств всё изменили не в лучшую сторону. Но мне кажется, встретить хорошего человека ещё реально? Может, через знакомых?..       – М-м, не будь так уверен, – погрозил пальцем Бенджи. – Сейчас большинство хочет только секса и денег. Никаких обязательств, официальных статусов – сегодня я с тобой, завтра нет.       – Так что, ребята, если нашли своего человека, хватайтесь и держите, что есть силы, – пьяно улыбнулась Клэр.        – Принято к сведению, – отсалютовал ей я.       – Ну расскажи побольше, с кем ты? Так хочется знать, – попросила она.       – Это парень, – сказал я, чувствуя, что краснею (я надеялся, что в тусклом янтарном свете ламп этого было не разглядеть). Мне ещё не доводилось никому вот так рассказывать про Криса, и внезапно это оказалось слишком личным, таким, что хочется максимально оградить от лишнего внимания. – Мы много лет близко дружили, и вот теперь… мы вместе. Он работает кондитером, у него собственное небольшое кафе. Он… В общем, он очень хороший.       С разных сторон мне в ответ раздались протяжные “о-о”.       – Вы только посмотрите на него, – сказала Клэр. – Как это прекрасно!       Все вокруг улыбались. И только на лице Тони я уловил некое странное, подспудное выражение, но так и не смог понять, чем оно было. От него в целом исходила какая-то двойственная энергетика: с одной стороны, он был добрым, приятным парнем, но с другой, временами я замечал за ним лёгкую неловкость в своём присутствии, а когда он со мной говорил, то глаза его часто бегали из стороны в сторону. Меня преследовало дурацкое ощущение, что он меня побаивается, хоть я и не мог понять, чем в нём это вызвал.       Я вернулся из паба не поздно – ушёл первым, оставив желающих выпивать дальше. После эля с непривычки затрещала голова. Придя домой, я сразу зашёл на кухню, налил себе стакан холодной воды, выпил половину и прислонил его к виску. Марс ластился к моим ногам, выпрашивая внимание. В тёмной квартире царила полная тишина: Крис ещё не вернулся.       Закинув кота на плечо, против чего он вовсе не возражал, я позвонил ему. Он долго не брал трубку, а когда наконец ответил, голос его был сонным, усталым.       – Слушай, я, наверное, переночую тут, – сказал он. – Я что-то закопался тут совсем, сил нет ехать обратно.       – Хочешь, я приеду? – предложил я.       – Не надо. Вы же, наверное, там выпили.       – Совсем немного. Я могу взять такси.       – Не надо, – повторил он.       На проводе повисла какая-то прямо загробная тишина – ни звука не слышно, я даже было подумал, что он положил трубку.       – Что-то случилось? Крис?       – Нет, нет, – уже бодрее ответил он. – Всё нормально. Говорю, просто стал здесь копаться в кладовке, не мог остановиться.       – Ну ты всё нашёл?       – Да. Да, всё нашёл.        – Ты уверен, что не хочешь, чтобы я приехал? – спросил я ещё раз. – Мне не трудно, правда. Я мог бы быть у тебя… через полчаса.       – Не нужно. Ложись спать.       – Ладно.        И тут у меня вдруг мелькнула догадка, отчего он может быть вот таким. Я спросил:       – Ты что, говорил с Сашей?       Но он ответил:       – Нет. Я не говорил с ней. – И было непохоже, чтобы он мне врал.       – Ладно… Увидимся завтра тогда? Спокойной ночи?        – Спокойной ночи, – сказал он и отключился первым.