Мой друг Крис

      Не знаю, как мне удалось заснуть без его уже привычного присутствия у меня под боком, тепла его тела и тихого, спокойного дыхания, но я таки уснул, а наутро проснулся с такой жуткой тревогой, что думал, сейчас задохнусь. Первая мысль, что пронеслась с утра в голове: надо было всё-таки вчера к нему поехать. Несмотря на его просьбу этого не делать, взять и поехать, и провести ночь с ним, и не гадать теперь, всё ли у него в порядке, а то меня потихоньку начинали пронимать те же предчувствия, что и в тот день, когда он от меня сбежал и исчез. Они же только усилились, когда, позвонив ему, я прослушал лишь бесконечные, не предвещающие ничего хорошего гудки.        Мог ли он спать? Конечно. Однако успокоить себя этим никак не получалось. Я привёл себя в порядок, накормил требующего еды кота, без особого аппетита немного позавтракал сам и решил, что поеду к нему. Но сначала, сидя за кухонным столом, на всякий случай позвонил ещё раз. И тут, наконец, спустя миллион гудков он всё-таки взял трубку. А стоило нам поздороваться, как я моментально почувствовал: что-то сильно не так.       Его голос звучал так странно, что на секунду я и вовсе усомнился, что говорю с ним – было в нём что-то почти неестественное, потустороннее, будто он спустя годы вышел из летаргического сна и не понимает, где он находится. Я спросил, как он, когда вернётся – обычные вопросы, на которые рассчитывал получить очень простые ответы, но они почему-то вызвали у него затруднения. И потом, когда он наконец сказал, что он не приедет, а я спросил, что случилось, долго не мог мне ответить, молча в трубку.       – Крис, что случилось? – повторил я, не зная, что и думать. – Ты что, с Сашей виделся?       – Нет. Мы не виделись, – сказал он. – И не говорили.       – А что тогда такое? Я не понимаю. Почему ты не приедешь?        И тут он сказал то, чего я вообще не понял, при этом четко почувствовав, что этот разговор будет совсем не тем, что я себе представлял.       – Глеб… – Он вздохнул. – Я не могу так больше.       – Не можешь... что?       Моё сердце тревожно зашлось в учащённом ритме.       – Чтобы так было дальше, – сказал он. – Продолжать эту связь с тобой. Это не для меня. Не уверен, что это то, чего я хочу от жизни.       Я так и замер, силясь осознать, что я только что услышал.        – Крис. Что случилось? – снова повторил я.       – Ничего не случилось, – устало ответил он. – Я просто наконец-то остался один, и у меня появилась возможность всё хорошо обдумать.       – Ты наконец-то остался один?       – Да. Я же всё это время, весь месяц безвылазно был у тебя. Да ты меня, можно сказать, затащил к себе силой. Даже ни разу не спросил, хочу ли я вообще у тебя оставаться. Взял и перевёз мои вещи без моего ведома…       – Погоди... Что?! – прервал его я.        В голове у меня шумело. Что он говорил мне? Это вообще реально? Я точно правильно всё услышал?       – Крис. Погоди. Что ты сейчас такое говоришь? Я тебя затащил силой? И удерживал тебя без твоего согласия?        Да это даже звучало дико!       – Ну, может, не затащил, но завлёк, – на полном серьёзе продолжил он. – Ты воспользовался моим слабым состоянием, я не соображал трезво. Как я мог уйти после того, как ты привёз меня к себе, притащил все мои вещи?       – Ногами? – предположил я. И – все вещи? Я привёз только самое необходимое. – Погоди-ка. Постой, я тебя сейчас вообще не понимаю. Ты ни разу не дал мне понять, что тебе неприятно со мной находиться, да ты даже не выглядел так! Ты разумное существо, у которого есть свобода воли. То, что ты мне сейчас выговариваешь, звучит, как какой-то сюр. Ты реально хочешь, чтобы я в это поверил? Ты вообще в порядке?       Но он молчал, и тогда я предложил:       – Крис, давай увидимся прямо сейчас. Я хочу тебя видеть, когда мы говорим. Я не понимаю, что происходит.       – Я не хочу, чтобы мы виделись. – Что ж, хотя бы на этот раз его ответ был быстрым. – Ты снова проникнешь в мой мозг, захватишь его своими… своими щупальцами. Мне надо побыть одному, чтобы мыслить нормально.       Господи, пронеслось у меня. Что он вообще нёс?       – Что с тобой стряслось? – спросил я, всё ещё не теряя надежды это выяснить. – Я не понимаю. Ещё вчера всё было хорошо – что могло измениться всего за одну ночь? Ты можешь мне объяснить?       – Я уже объяснил.       – Да. Ты остался один, пораскинул мозгами и внезапно решил, что всё это не для тебя, – не сумев удержаться от сарказма, подытожил я.       – Я не пил, – внезапно сказал он.       – Что ж, молодец. Очень рад за тебя. Ты правда считаешь, что это всё, что меня волнует?       – Я думал, ты намекаешь на то, что я пил. Может быть, тебе было бы так легче, я не знаю. Но я полностью трезв. Я принял это решение, находясь в здравом уме и твёрдой памяти.       – Да какое, к чёрту, решение? Ты адекватный? – не выдержал наконец я. Это всё было настолько абсурдно, что просто не укладывалось у меня в голове.       – Нет. Я неадекватный. Возможно, я самый неадекватный из всех, кого ты только встречал. Но ты это прекрасно знал, так что не нужно теперь удивляться.       – Ладно… – пробормотал я. – Хорошо, допустим, ты ненормальный, что дальше-то?       – Ничего. Дальше – ничего, – еле слышно сказал он. И от его голоса, такого грустного и на секунду настоящего, у меня в носу защипало – и сразу после заслезились глаза.        – Что конкретно не так с нашими отношениями, что они тебе вдруг стали настолько невыносимы? Просто скажи мне, и мы постараемся всё исправить. Хотя я признаю́, мне очень странно это слышать после месяца счастья. Но я всё равно готов.       – У нас нет никаких отношений, – упрямо сказал он. – Я тебе уже говорил. Я не твой парень. Мы никогда не были парой.       – Понятно. А кто мы тогда? Ты говорил, что любишь меня... – Мой голос сорвался. – Господи. Я не могу поверить, что ты делаешь это по телефону! У тебя даже смелости не хватило прийти и сказать этот бред мне в лицо. И я понимаю почему. Потому что ты прекрасно знаешь, что не сможешь сказать это, глядя в мои глаза.        – Я тебе говорю это по телефону, потому что ты мне позвонил.       – Ты сейчас серьёзно? – Я аж засмеялся сквозь слёзы. В это было просто невозможно поверить. – То есть я не должен был тебе звонить, но ехать к тебе я тоже, наверно, не должен был, а тогда получается, что ты бы приехал сам и сказал бы мне это в лицо? Так?       – Может, и так.       – Да ты сам в это не веришь. Ладно, спасибо, что вообще говорим. Спасибо, что это не было сообщением.        Он молчал. На это ему, видимо, сказать уже было нечего.       – Значит, тебе нужно время побыть одному? – уточнил я. – И что потом?       – Ничего. Мне не нужен перерыв, если ты об этом. Я просто хочу всё закончить.        – Просто – закончить? Вот так, на пустом месте? Крис, тебе придётся придумать что-то поубедительнее, чем это.       – Ну, если мои чувства для тебя – пустое место…       – Твои чувства для меня – пустое место? Да что ты несёшь, серьёзно? Ты разговариваешь со мной под дулом пистолета? Потому что я будто общаюсь с кем-то другим. Где тот человек, которого я знаю вот уже восемь лет? Где тот, с кем я провёл этот прекрасный месяц? Тот, кто говорил мне, что любит меня, что хотел проводить всё время вместе? Только не говори сейчас, что этого не было. Я и сам в твёрдой памяти. Ну что ты молчишь? Неужели ты ничего мне на это не скажешь?       – Мне очень жаль, – наконец раздался его голос – голос, лишённый всяких эмоций, как у робота.       – Чего тебе жаль? Ну давай, скажи.       – Что я не могу быть с тобой. Я бы, может, и хотел, чтобы это сработало. Но я честно не думаю, что быть с мужчиной – это для меня. Иногда, чтобы в чём-то убедиться, нужно попробовать.       – Быть с мужчиной не для тебя?! – тут я чуть было не разразился истерическим смехом. – Крис, да кому ты это рассказываешь? Ну честное слово. Мне кажется, это очень даже для тебя.       Он понял, о чём я, смутился – я услышал это по его тону:       – Я имею в виду, с романтической точки зрения. Не думаю, что для меня это имеет смысл. Я не могу представить себе жизнь с мужчиной.       – Ясно. И когда ты это понял? Тоже этой ночью? На тебя сегодня снизошло так много озарений за раз, что я уже задаюсь вопросом, что там сегодня с планетами.       – Ты насмехаешься надо мной. Я не вижу смысла продолжать этот разговор.        – Стой. Я серьёзно, Крис. В чём дело? Ты явно не в себе.       – Если тебе нравится так думать. Со мной всё в порядке.       – Где ты сейчас? Ты дома? – спросил я. И хотя это было просто мучительно после всего, что он мне наговорил, я сказал: – Я приеду. Приеду, и мы поговорим нормально. Я тебе помогу, обещаю.       – Глеб, мне не нужно помогать. Ты что, думаешь, я какой-то псих, у которого настал кризис и которого надо срочно спасать? Не нужно никуда ехать, пожалуйста. Я не хочу с тобой видеться. – И словно этого было мало, он добавил: – Вообще.        Мне кажется, если до этого я был настолько ошарашен, что толком не мог осознать, что он это всё серьёзно, то тут, слишком поздно, я – скорее почувствовал, ибо в мозгу это всё ещё не укладывалось – к чему он клонит. Мои руки, лежащие на столе, который он покрыл красивой цветочной скатертью, подрагивали. Я вспомнил, как мы сидели здесь, вот ровно на этом месте, всего лишь месяц назад, в тот второй вечер, и целовались, и как потом он предложил пойти в спальню, – и мои веки сомкнулись, не выдержав переполняющих глаза слёз.        – То есть то, что было, для тебя вообще ничего не значило? – переведя дыхание, спросил я. – Мне просто сложно в это поверить. Ты уж прости, но я думаю, что способен отличить искренние чувства от фальшивых. Счастье и несчастье. Я знаю, что ты был счастлив.       И снова молчание, настолько долгое, что я подумал, он положил трубку. Я оторвал телефон от уха и посмотрел на экран. Звонок ещё шёл.       – Глеб, я тебе желаю всего наилучшего, – наконец сказал он, так измученно, словно я страшно ему надоел. – Но не со мной.       К тому моменту у меня внутри уже была такая мучительная каша эмоций, что я даже не знаю, как нашел в себе силы ответить ему твёрдым голосом.       – Не знаю, понимаешь ли ты сейчас, что ты делаешь, – сказал я, – но ты пожалеешь об этом. Я тебе гарантирую, что в один день ты проснёшься – и не знаю, кто будет рядом с тобой – но ты вспомнишь всё, что у нас было, и пожалеешь. И если ты думаешь, что сможешь найти что-то лучше, чем это, – то что ж, удачи. Удачи тебе с этим, Крис.       И я положил трубку.       Я даже не помню, сколько я тогда просидел на кухне – я был в такой невозможной, космической прострации, что, по-моему, не шевелился час – просто сидел там с закрытыми глазами и совершенно не мог поверить в то, что сейчас произошло. Потом, много позже, когда я задавался вопросом, почему я тогда не сорвался, не поехал к нему, чтобы его увидеть и вразумить, мне приходилось напоминать себе: я реально, физически не мог. После всего, что он мне наговорил, заставить себя искать встречи с ним было выше моих сил.       Отменив все частные уроки, я пробыл в этом ступоре все выходные – в квартире, переполненной его личными вещами и разными предметами, которые он в неё приобрёл, в компании его кота, который, похоже, тоже не совсем понимал, что происходит. Меня будто огрели по голове каким-то тяжёлым предметом, и я всё никак не мог отойти от удара. Я был в таком состоянии, что ещё немного – и засомневаюсь в реальности мира в целом.       В понедельник я вернулся к работе, которую он для меня хотел, одетый в то, в чём он советовал мне ходить, на лице – маска с застывшей полуулыбкой – со мной, дескать, всё в порядке, ничего не случилось (я как-то сразу решил, что о происходящем у меня внутри никто знать не должен).        А вернувшись в тот день домой, я обнаружил, что его вещи и Марс исчезли: зная моё расписание, он приехал за ними ровно в то время, когда меня не было. Ключ от его дома, висящий на крючке у входа, сменился на запасной ключ от моей квартиры. Уже позднее я обнаружил, что он прихватил с собой мой скетчбук, полный его портретов, и рисунки для меню его кондитерской. Всё это я встретил с тем же самым внутренним онемением, с одной стороны, отдавая себе полный отчёт, что вещей больше нет, а с другой, до сих пор не веря, что это действительно происходит.       Не знаю, был ли это шок или необходимая защитная реакция моего организма (в конце концов, мне теперь нужно было заботиться о своём сердце), но в те дни я совсем не плакал и вообще никак не проявлял свои эмоции, даже когда никто не видел. Я просто приходил с работы, ложился на диван и лежал, смотря в никуда, гоняя в голове тот звонок, пока не начнёт трещать голова. Я вроде как знал, что мне плохо, но не думаю, что в тот момент я понимал насколько – к примеру, что я в полной апатии, что веду себя, словно робот, хожу на работу, даю уроки, но на этом всё, дальше – ничего, как сказал Крис, бесконечная пустота, как в открытом космосе, и ощущение, что я куда-то лечу в нём без скафандра. Меня от него рикошетило обратно в ту точку, в которой я оказался два месяца назад, когда он прервал наше общение в первый раз: вновь одинокий, разбитый и с чувством полного смятения – разве что тогда он не пытался так меня загазлайтить. В конечном итоге всё закольцевалось: если не понял с первого раза, то вот тебе, пожалуйста, контрольный выстрел, чтоб убедился.        Это вообще было реально? – спрашивал себя я, думая о нашем времени вместе. Может, это мне всё приснилось, и не было ни разговоров, ни занятий любовью, ни совместного быта, ни поездки в Викторию? Но нет, фотографии на моём телефоне свидетельствовали о том, что было. Жизнь с ним – была.       Тогда как это кончилось? Я не знал. Я просто не мог этого осознать. Единственное, что я знал, так это то, что он ушёл, не успели зажить наши совместные татуировки. Вот так, внезапно, наговорив мне таких слов, после которых всякий раз, беря телефон в руки, я даже не мог себя заставить открыть наш чат, найти его телефонный контакт, не говоря уже о том, чтобы связаться с ним. Что-то внутри оборвалось от того, как он со мной поступил, и я не мог себя пересилить.       Единственный вариант, при котором мы могли бы продолжить общаться, думал я, – это если он позвонит мне сам, а может, даже приедет, объяснит своё поведение и извинится лично. Тогда, может быть, что-то ещё возможно.        И пусть мне было от этого стыдно, но в глубине души я правда надеялся и терпеливо ждал.