Мой друг Крис

      Чуть больше двух лет спустя – я тогда всё ещё преподавал в художественной школе, заканчивал магистратуру и активно творил – я отмечал своё тридцатилетие на другом конце страны, в Монреале, в кругу своих добрых друзей и коллег.       – Ну что, выпьем за нашего парня? За Глеба?       – За Глеба! – раздались со всех сторон возгласы, и сразу после – звон бокалов, ещё и ещё, пока все друг с другом не перечокаются, словно исполняя священный ритуал (пропустишь кого-то одного – нарушишь гармонию вселенной, не иначе).       И всюду улыбки, лоснящиеся от алкоголя лица, стол на восемь человек ломится от незаконченных блюд, а я смотрю на всё это и думаю, откуда оно взялось и что такого хорошего я в жизни сделал, чтоб заслужить это.       – За новые великолепные творения! – подхватил кто-то ещё.       – За будущие выставки! Он этого заслуживает. И дружбу!       Разумеется, за выставки. Ведь если не моё участие в одной из них, то вряд ли бы мы вообще там собрались – день рождения на самом деле был уже чем-то вторичным, по случайности выпавшим на эту поездку, и я лично не думал его отмечать, но так уж сложилось, что люди о нём прознали и спланировали всё за меня.       Второй серьёзной выставки в моей карьере (университетские я не считал) мне пришлось ждать целых три с половиной года, зато состоялась она не где-то, а в модном в те дни центре визуальных искусств в районе Вьё-Монреаль, который был преобразован из бывшей металлургической фабрики в пространство под современное искусство и резиденции художников. Я в жизни не думал, что такое место может заинтересовать моя живопись, преимущественно академическая, с использованием классических приёмов и традиционных техник, однако они высоко оценили мою недавнюю серию экспрессивных портретов, назвав её в своей брошюрке “экспериментом с эмоциональной и психологической выразительностью человека через визуальные средства”, так что, полагаю, это сошло за современное искусство в их понимании.       В общей сложности они отобрали семь работ, три из которых были автопортретами в самом прямом смысле слова (в том плане, что я их писал с натуры, сидя в окружении системы зеркал), в то время как оставшиеся четыре были ими скорее фигурально, ибо, хоть на них и было изображено моё эмоциональное воплощение в облике человека, облик этот создавался не с меня, и я в нём даже не сильно угадывался. Сам я, к слову, не считал эти работы ни серией, ни каким-то задуманным вызовом себе – всё это вышло естественно, по наитию: внутреннее состояние ожидаемо нашло выплеск в создаваемое мной искусство, и хотя я замечал, что в процессе использую не самые привычные для себя решения, писал я их скорее из нужды, из невозможности – даже не то что не писать – а не писать именно так: грубыми мазками, густым импасто, накладывая и накладывая слои краски, смазывая черты лица, контуры фигур, искажая, обрезая, растворяя их края в фоне. Я даже не мог сказать, что результат мне нравился. Впервые в своей карьере я достиг такого отношения к своему искусству, когда мне перестало быть важно, чтобы оно мне нравилось, чтобы результат приносил мне какое-то эстетическое наслаждение. Теперь результат просто был – как итог того, что я прожил в определённой работе, как веха в моём творчестве, и должен сказать, что с таким подходом меня и того меньше стало волновать, понравится ли это кому-то ещё. А оно неожиданно взяло и понравилось. Сотни одиноких часов, проведённых в студии в состоянии нестабильности, на удивление привели к чему-то хорошему: меня пригласили принять участие в выставке.       Всё это, само собой, случилось не без помощи моих замечательных приятелей, Вика и Мартины, водящих дружбу с кураторской командой центра, – именно они показали моё портфолио нужным людям, а уж там начались переговоры, приглашения и прочее. Вика и Мартину же я знал через Хьюго, своего научного руководителя из института в Ванкувере, который сам был родом из провинции Квебек и обладал обширными связями в Монреале. Ну а в свою очередь к Хьюго я бы не попал, если бы не словечко, замолвленное моим неизменным наставником и боссом Джонатаном Чу, так что за дружбу и правда стоило выпить, ибо все люди, собравшиеся в тот день за одним столом, своими ценными рекомендациями или не менее ценной моральной поддержкой постоянно подталкивали меня к чему-то большему.       Особое место среди присутствующих занимали Клэр и Ахмед, мои дорогие коллеги по школе, поразившие и растрогавшие меня тем, что прилетели в Монреаль просто так, составить компанию. Как же мне было неловко, что они вбухали столько денег в билеты с отелем – словами не передать, а они тут же стали меня успокаивать – дескать, у них всё равно выходные и они всё равно искали, куда поехать, а Монреаль так давно был в их списке и им охота так много всего увидеть, что это точно того стоит. И тем не менее я знал: если бы не выставка, они бы просто так туда не сорвались, отчего я проникся к ним нежной признательностью.       Далее был мой научрук Хьюго, гостивший вместе с партнёром у своих престарелых родителей в пригороде Монреаля. В этом семестре он работал удалённо, и мы с ним состояли в непрерывной переписке насчёт моего тезиса, время от времени дополняемой звонками по видеосвязи. Его мужчина, уже пожилой Пьер, которого я много раз видел расхаживающим в халате на заднем плане и доставляющим в кабинет бесконечные чашки кофе, пришёл вместе с ним сначала на открытие выставки, а теперь и в ресторан. Это была красивая возрастная пара: оба выхоленные, подтянутые брюнеты (я подозревал, крашеные – в силу лет), с безупречным вкусом. Встречаясь с Хьюго в институте, я всегда чувствовал, что одеться как попало нельзя – приходил к нему на консультации чуть ли не как на праздник. Подозреваю, этим мне удалось заработать себе несколько дополнительных баллов в его глазах.       Третьей парой на этом вечере были монреальцы Вик и Мартина, преподаватели факультета изящных искусств Университета Конкордия, которые с подачи Хьюго стали неофициальными рецензентами моего ещё не защищённого тезиса, что было безумно щедро с их стороны и бесконечно ценно для меня (они ещё этого не знали, но их имена были включены в лист с благодарностями). Их профессиональные комментарии и предложения были, что называется, не в бровь, а в глаз, а искренний интерес уже к моему искусству страшно мне льстил. Они напоминали мне этаких безумцев-учёных: оба яркие, эксцентричные, они были одержимы преподаванием и исследованием искусства, готовы были с жаром поддержать любой спор на тему, колесили по международным конференциям, дружили со студентами и, по словам Хьюго, не пропускали ни одного культурного события в городе. Мартина была крупной, красилась в ярко-рыжий цвет и носила одежду, в которой могла с равным успехом сойти как за сумасшедшую, так и за икону уличной моды; Вик был лысым, худым и одевался как представитель английской знати. Заглянув к ним на чай днём ранее, я был вовсе не удивлён, что вся их пятикомнатная квартира до отказа забита антиквариатом и коллекционными предметами – это было очень в их духе.       Ну а седьмым и последним гостем сегодня была одна из кураторов выставки, маленькая, голубоволосая Тиен, с которой мы здорово сдружились во время подготовки. Без её работы не было бы ничего, так что, когда накануне мы все собрались на открытии, я позвал и её тоже, а она с радостью приняла приглашение. На вечер она опоздала, и, оказавшись во главе стола напротив меня, поначалу очаровательно растерялась, но вскоре я с облегчением заметил, что она уже мило щебечет со своими соседями Пьером и Виком.       – Ну что, – вдруг громко сказала Клэр, сидящая посредине длинной части стола, что несколько остановило всеобщий гам. Они с Ахмедом заговорщицки переглянулись. – Просим принести?       – Принести что? Счёт? – не понял я.       – Да какой счёт, свечи кто задувать будет? А желание загадывать? – Ахмед постучал кулаком по своей темноволосой голове.       – Бог ты мой, вы что, и торт заказали?       – Конечно, мы заказали торт! Какой день рождения без торта? Тем более юбилей.       – Ребята, это уже слишком, честное слово…       – Торт, торт, торт, торт, – по-детски захлопала в ладоши захмелевшая Клэр, привлекая внимание официантов, которые тут же услужливо заторопились к столу. – Мне кажется, мы уже готовы к десерту, – весело бросила она одному из них, махнув копной своих золотистых прядей. – Принесёте, да? S'il vous plaît. Merci beaucoup!       Даже не знаю, почему эта простая именинная традиция совсем вылетела у меня из головы. Но то, что они не забыли даже об этом, позаботились о торте заранее, меня тронуло, и я даже слегка прослезился от их заботы. И тут, не успел я понадеяться, что обойдётся без лишней помпезности и торт просто вынесут, как и любое другое блюдо, свет в ресторане чуть приглушили, включилась громкая музыка, и из кухни выдвинулось целое шествие из пяти официантов. Все дружно запели: “С днём рождения тебя”, чуть вразнобой, но с душой – я видел, что люди из-за соседних столов с улыбками наблюдают за нами, а некоторые даже подпевают. Официанты шустро расчистили место, и передо мной очутился большой светлый торт с двумя пылающими свечами, фигурками три-ноль, которые я задул бездумно, ничего не загадывая. А когда музыка кончилась и яркий свет вернулся, весь ресторан дружно захлопал. На торте нежно-голубым кремом было выведено: “Счастливого дня рождения!”.                            То, что Крис правда исчез из моей жизни, я понял далеко не сразу. Первые пару месяцев, мне кажется, я этого вообще не осознавал, как не осознавал и того, что происходит в моей жизни в целом. То было время на автопилоте, в котором сложно выделить что-то запоминающееся: подъём, репетиторство, работа – и скорее домой, в одиночество, в темноту квартиры, в постель, а по выходным – целый день в студии, лишь бы только не выходить никуда, не сталкиваться с реальным миром, и так по кругу, неделю за неделей. В школе, мне думалось, я успешно поддерживал вид, будто со мной всё в порядке, пока спустя какое-то время Чу не отвёл меня за локоток в сторону и не поинтересовался моим здоровьем. Оказалось, я выглядел нездоровым, чего я сам, конечно, не замечал, и он забеспокоился, как бы со мной вновь не случилось что-нибудь нехорошее. Позднее вопросы стали задавать и коллеги. Больше всего я тогда общался с Марко и Тони, однако не близко, не пропуская их дальше определённых границ, и тут, в какой-то день, когда я спал особенно мало – засиделся в студии чуть ли не до утра – кто-то из них аккуратно спросил, всё ли у меня вообще в порядке.       – В смысле? – не понял я. Мы сидели в кофейне на углу в большой перерыв, и они, как обычно, без умолку трещали, что было очень кстати, потому как позволяло мне незаметно уйти в себя и смотреть в окно. Во время таких вылазок, куда меня настойчиво вытаскивали раз за разом, от меня, как правило, не требовалось ничего больше пары поддакиваний и кивков, так что изменение в привычной схеме немного меня насторожило: меня рассекретили? решили вывести на чистую воду?       Марко и Тони переглянулись, словно решая, стоит ли продолжать. Но, видимо, перед этим у них уже произошла какая-то договорённость на этот счёт, потому что Марко, хоть и несколько замявшись, но сказал:       – Да ты просто уже больше месяца сам не свой. Вот мы и подумали, мы ведь ничего не знаем о том, что происходит в твоей жизни. А может, тебе помощь дружеская нужна, ну, или что-то такое.       – Э-э, спасибо, – ответил я. – Но всё в порядке, правда. Я просто много работаю.       Вышло не очень-то убедительно.       – Брось, чувак, – вступил Тони. – Да ты похож на привидение – не верю, что тебя так доконала эта работа и репетиторство. Ты с нами едва разговариваешь, из тебя лишнего слова не вытянуть. Знаешь, как тебя называют дети? Сказать? Унылый Глеб. Народ уже поговаривает, что у тебя умер кто-то…       – Чего-чего?       Не знаю даже, что поразило меня сильнее: что меня как-то зовут за спиной ученики, которые обязаны были обращаться ко мне мистер Краснопольский и никак иначе (я бы предпочёл просто Глеб, честное слово), или что кто-то пустил такой слух. В том, что дети дают учителям уничижительные клички, в целом ничего нового не было, и моя, должен признать, была ещё не так плоха, но серьёзно – унылый? Я? Это меня чуть встряхнуло, заставило взглянуть на себя со стороны, их глазами.       – Меня реально так называют?       – Клянусь, мы сами пару раз слышали в коридорах, – сочувственно улыбнулся Марко. – Мне очень жаль.       – Но у тебя ведь никто не умер? – заволновался Тони.       – Нет, боже. Никто не умер. Просто… сейчас не лучшее время. Но всё будет в порядке, правда. Чёрт, да мне теперь надо позаботиться о том, чтобы быть весёлым с этими паразитами.       – Ты не обязан быть с ними весёлым. Я тебя уверяю, на аттестации это не скажется. Ты отличный учитель, тобой все довольны, – потрепал меня по плечу Марко. Мой взгляд случайно скользнул на Тони, который в этот момент отвёл глаза в сторону.       И уж не знаю, было ли это так очевидно или у него имелся нюх на такие вещи, но тут он спросил:       – А как там твой парень? У вас с ним всё хорошо?       – Он… больше не мой парень, – признался я. – Да и я не уверен, что он им когда-то был.       То был не первый раз, когда я озвучивал этот факт вслух – до них мне пришлось сообщить это маме, которая уже не раз интересовалась, куда подевался Крис и почему мы не можем поговорить все вместе по видео. Как я и предвидел, это сильно её расстроило, и она никак не могла понять, что такого могло случиться, что привело к столь быстрому расставанию, но так как я не понимал этого тоже, её (совершенно нормальные, логичные) вопросы делали только хуже, и в какой-то момент мне пришлось попросить её перестать. Думаю, отчего мне было особенно тяжело обсуждать это с ней, так это оттого, что она была свидетельницей нашего счастья. Она видела, как всё зарождалось (хоть и не была тогда в это посвящена), общалась с Крисом лично – да они даже оставались без меня наедине! (теперь в это было трудно поверить). Парни же его не знали, с ними было капельку легче.       – Что случилось? – спросил Марко. – Ты был так счастлив тогда.       – Хотелось бы мне знать, – пробормотал я. Но, увидев, как озадаченно они на меня смотрят, добавил: – Если коротко, то он решил, что это не для него. Порвал со мной по телефону, потом забрал вещи, когда я был на работе, и больше я от него ничего не слышал.       Как же просто это звучало – я сам удивился: обыкновенная интрижка, закончившаяся ничем – да такое каждый день происходит направо и налево, никакой трагедии, которую я так мучительно проживал. Даже голос мой был такой будничный, словно ничего страшного не случилось.       – Разве он не был твоим близким другом или что-то такое? – спросил Тони.       – Он был, – ответил я. – Уже нет.       – И когда это всё произошло?       – Ещё в конце сентября.       Марко слегка присвистнул. Повисло неуютное молчание.       Я посмотрел в окно – на улице гонял промозглый ноябрьский ветер, под которым рябили лужи, а мокрая листва пугливо жалась к бордюрам; люди шли с закрытыми зонтами, прячась в шарфы и капюшоны. Такая погода стояла уже много дней, но я только в тот момент по-настоящему увидел её, будто глаза раскрыл. И туда нам вскоре предстояло вернуться: перерыв подходил к концу.        – Знаете, надо нам куда-то выйти на выходных, – вдруг сказал Тони. – Развеяться немного, повеселиться. Может, сходим в гей-клуб? Найдём тебе кого-то нормального, забудешь об этом уроде.       – Не надо.       – А чего? Ну, не хочешь, пойдём просто посидим где-то, пивка выпьем. Как тебе идея, Марко? Давно никуда не выбирались.       – Идея отличная. И, думаю, жена одобрит скорее пивко, чем гей-клуб, ты уж прости. А туда вы можете как-нибудь и вдвоём наведаться, – улыбнулся Марко.       Мне бы надо было объяснить им, что я, вообще-то, не гей, в чём они, похоже, ни капли не сомневались, но слова застряли в горле.       – Ну всё тогда, решено, – сказал Тони и посмотрел на меня: – Ты же в деле, правда?       – Э, да… Да, конечно, – ответил я скорее из вежливости: идти куда-то в выходные мне на самом деле вообще не хотелось, но в то же время я понимал, что отказом могу лишиться единственных людей, готовых терпеть унылого Глеба (это я хорошо запомнил), а этого я себе никак позволить не мог.       Впрочем, в те выходные встреча не состоялась из-за каких-то не совпадающих планов, и в следующие тоже, чему я втайне обрадовался, ведь это означало, что можно два дня не вылезать из квартиры, не приводить себя в порядок, питаться доставкой и медленно разлагаться. В школе же, на уроках я старался теперь быть пободрее. Выходило очень натужно, но пусть хоть так, решил я, fake it till you make it, буду притворяться, пока не получится, так что все силы теперь уходили на это, и только дома, скрывшись ото всех, я мог продолжать упиваться своей грустью.       Было забавно, как в тот день в кофейне, упомянув слух о том, что у меня кто-то умер, Тони на самом деле был близок к цели, ибо то чувство потери, которое преследовало меня ежечасно, порой и правда заставляло меня думать о Крисе почти что как об умершем. Не знаю, пришло ли бы мне когда-нибудь в голову это сравнение, не погрузись я в такую апатию, но подумав об этом однажды, я не мог перестать задаваться вопросом, так уж ли сильно человек, ушедший из твоей жизни, отличается от ушедшего на тот свет. В конце концов, ни того, ни другого у тебя больше нет – осталась лишь память, а тот факт, что он где-то есть (читай: жив), для тебя не имеет, по сути, никакого значения, потому что тебя исключили из этой жизни.       Я не знал, было ли правильно это сравнивать (эта дилемма будет мучить меня ещё долго, пока в один день, много месяцев спустя, я не задам этот вопрос психологу), а представляя, что мне на это сказали бы люди, которые правда столкнулись со смертью близкого, мне становилось и вовсе стыдно за свои мысли. И всё равно – всё равно ощущалось оно именно так, несмотря даже на то, что я понимал: на самом деле он, конечно, жив; и как бы он со мной ни поступил, а я надеялся, что с ним всё в порядке.       Моё первичное оцепенение ушло, наверное, только ближе к зиме. В нём я встретил свои двадцать восемь, не сказав никому на работе, а потом меня внезапно накрыло осознанием, что с того позднего сентябрьского дня, когда Крис оставил меня, прошло уже целых два месяца. Я совсем потерял чувство времени, оно просто лилось себе и лилось, я различал дни недели из-за рабочего расписания, но того, как они слились в недели и месяцы, я не заметил. Он так ни разу и не вышел со мной на связь, и хотя не могу сказать, что я продолжал активно этого ждать, это тихое, незаметное ожидание со временем сделалось такой неотъемлемой частью меня, что я практически перестал обращать на него внимание. Где-то в глубине души теплилась надежда, что однажды он появится и всё объяснит. Но даже если это случится, что будет дальше – я не представлял. Вспоминались родительские наставления из детства о том, что извиняться нужно вовремя. Теперь, когда речь шла не о дворовом мальчике, которого ты нечаянно стукнул по голове, я понимал, что́ это значит. Если бы он сделал это на следующий день или даже в ту же неделю – это было бы одно, однако чем больше времени проходило, тем более смутным виделось мне будущее.       – А сам ты, значит, совсем не пытался ему звонить? – спросил у меня Тони, когда наша вылазка всё-таки состоялась и я выложил им всё, как есть.       – Нет, – подтвердил я. – Мне как-то сразу было понятно, что это должен быть он. Что если он хочет продолжать общаться, то должен объясниться передо мной, извиниться, я не знаю… В общем, что он должен сделать первый шаг, а не я.       – О-о, а у нас есть гордость, – заметил Тони, поднимая за это свою кружку пива. – Мне это нравится.       Признаться, я никогда не думал об этом в таком ключе, но тут понял, что он отчасти прав. Даже несмотря на то, что я понимал: с Крисом тогда было что-то неладное и мне бы, возможно, всё-таки стоило сорваться к нему, выяснить, что случилось, я этого не сделал не просто потому, что это было выше моих сил, но потому, что он задел моё самолюбие. Да что там задел – он меня растоптал, а я после этого ещё должен был написывать ему в мессенджерах, обрывать телефон, умолять вернуться? Однажды я уже это делал, а учитывая его чётко проговорённое нежелание общаться, это было бы просто унизительно, и ещё неизвестно, как бы я себя чувствовал, если бы так и не добился его внимания или услышал бы что-то ещё более жёсткое, чем было до. Я, сам того не сознавая, от этого защитился – так что, быть может, гордость меня спасла.       Наш последний разговор я передал Марко и Тони почти дословно, чуть ли не наслаждаясь их вытянутыми лицами, комментариями в мою защиту и осуждением Криса. Но в то же время я заметил и ещё кое-что: мне претило, когда они говорили о нём что-то совсем дурное – к примеру, когда Тони называл его мудаком или уродом, я каждый раз непроизвольно морщился, а когда более сдержанный Марко внезапно окрестил его сукиным сыном, у меня внутри вспыхнула совершенно необъяснимая обида.       – Слушайте, вы можете так его не называть? – в конце концов не выдержал я в ответ на очередного мудака. Дело было после нескольких бокалов вина, которые я с радостью влил в себя после своего вынужденного воздержания с Крисом, и эффект наступил незамедлительно: благостное опьянение меня наконец расслабило, развязало язык, позволило говорить о том, что трезвый я продолжал бы держать в себе.       – А как ещё нам его называть после того, что мы сейчас услышали? – поинтересовался Марко. – Он поступил с тобой, как полная скотина, а мы должны быть к нему милосердными?       – Ты что, не считаешь, что он ужасно с тобой обошёлся? – вторил ему Тони.       – Считаю… Но вы же его не знаете. Он не плохой человек. И я ведь не знаю, что у него произошло, не знаю, что ему… ударило в голову, что он вот так поступил. На самом деле он вообще не такой.       – Господи, как всё запущено-то, – пробормотал Тони. – Да моча ему в голову ударила, вот что. Ты не понимаешь, что он просто вытер об тебя ноги? А ты его ещё защищаешь.       – Ладно, пускай, – миролюбиво сказал Марко. – Если тебе неприятно, то мы не будем говорить такое вслух.       – Угу, – нехотя уступил Тони. – Но уж про себя, будь уверен, я крою его самым отборным матом.       И тут я внезапно вспомнил об одной карте, будто припасённой специально для этого случая.       – Можешь крыть. Вот только вы вообще знаете, что я работаю в этой школе, потому что он этого хотел? – спросил я, прекрасно зная, что ещё не говорил им это. – Да, это так. Он считал, мне это подойдёт. И что это… ну, типа круто, престижно.       – Ты сам так не считаешь?       – Я не уверен, что это подходящие слова для этой работы. Она мне нравится, я втянулся. Но почему-то я не чувствую той важности, которую видел в ней он. Он очень хотел, чтобы я прошёл собеседование, и потом – чтобы принял её. Подталкивал меня, как только мог. И так радовался, когда я сделал это… – Тут я прервался, вдруг почуяв опасность этих воспоминаний.       – Вау, – сказал Тони. – Так нам, выходит, есть за что его благодарить? Если б не этот засранец, тебя бы с нами не было?       – Вполне возможно.       – Ну, давайте тогда за сами-знаете-кого, – поднял свой бокал Марко. – В первый и последний раз. За то, что ты с нами.       – Только за то, что ты с нами, – подчеркнул Тони, и мы чокнулись.       Я этого тогда не замечал, но постепенно они становились для меня тем, кем я был для Криса в его тёмные времена. Пытались разговорить, вытаскивали куда-то, а Марко, как более опытный коллега, постоянно подбадривал меня по поводу работы, по-моему, сильно преувеличивая мои заслуги. Не знаю, делал ли он то же самое с Тони, пока меня с ними не было, ведь тот (о чём я часто забывал) тоже был новым преподавателем, нуждающимся в поддержке и наставничестве. Мы с ним оба вели то, что в школе называлось студийной живописью – предмет, включающий в себя практику живописи, основы композиции, работу с цветом, а также техники и материалы. Нам бы на этой почве объединиться, как предложил ещё давно Чу, но почему-то общения по рабочим вопросам у нас с ним тогда не выходило: если я и пытался в качестве small talk завести разговор о том, что происходит у нас на занятиях, то он отвечал с какой-то непонятной мне таинственностью, а сам об этом никогда не распространялся, так что дальше я с этим не лез.       Один раз у нас с ним вышла кое-какая глупая ситуация с походом в музей от школы. Собиралась экскурсия в Художественную галерею Ванкувера – смотреть коллекцию работ Эмили Карр, и я согласился пойти одним из сопровождающих со старшими подростками. Непыльная работка: я уже был там в октябре и не нашёл ничего сложного в том, чтобы проследить за их безопасностью, к тому же вёл всё это экскурсовод, так что на месте оставалось только поддерживать дисциплину. И тут, уже после того, как я записался, неожиданно выясняется, что Тони хотел пойти тоже, но проморгал момент, а место второго сопровождающего уже занято. Нас двоих, новичков, отправить вместе не захотели. В конце концов, видя, что он разнервничался из-за этой ерунды, я предложил отдать ему своё место. Мне-то было вообще всё равно, пойду я туда или нет, – это был просто способ скоротать время, не больше, – а для него похоже, что важно. Он чуть стушевался, но согласился. И тут, как назло, обнаруживается, что списки уже подписаны, и Чу говорит, что никаких замен не будет, – просто жуть как неловко, я даже вновь почувствовал, как между нами ненадолго пробежал холодок, однако вскоре всё вернулось на круги своя, и в тот вечер в баре мы уже снова общались, как добрые приятели.       Марко однозначно выступал неким связующим звеном между нами, и он идеально подходил на эту роль по нескольким причинам. Во-первых, в отличие от нас, двух практиков, в школе он вёл лекционные курсы: историю искусств и современное искусство, а также, в рамках подготовительной программы, основы философии и эстетики. Во-вторых, он был значительно старше нас: если мне той осенью стукнуло двадцать восемь, то Тони было как Крису, а Марко – сорок два, что, несмотря на то, какой продвинутый и современный он был, делало его фигурой несколько покровительственной (того же, кстати, ему добавлял его опыт в школе). Я не знаю, всегда ли он брал под крыло новых сотрудников или с нами это вышло случайно, но я был искренне ему благодарен. Однажды я в шутку спросил у него, не испытывает ли он часом слабости к преподавателям живописи, а он ответил, что до нас все они были крайне чудаковатые, а ещё – что на его памяти никто из них не задерживался дольше года, так что он возлагает на нас надежды. И хотя я тогда не знал, сколько сам проработаю в школе, мне вдруг захотелось их оправдать. Ну и, наконец, в-третьих, Марко был семьянин. Если у нас с Тони в личной жизни было не пойми что, то он был давно женат на уроженке Ванкувера Хелли, с которой имел двух сыновей и ипотеку на тридцать лет в Бернаби, – нам до него было, что называется, как до луны. Но как ни странно, все эти различия между ним и нами, на контрасте с которыми наши с Тони различия несколько ослабевали, оказались только плюсом, сделав его идеальным кандидатом для нашего объединения.       Открывшись им насчёт Криса, я определённо заметил, что мы несколько сблизились. И хотя казалось, ничто и никто не мог заполнить ту пустоту, что образовалась с его уходом, мне это было действительно нужно. Мне нужно было человеческое общество, и, наверное, если бы не работа, не обязанность выходить каждый день из дома, показываться на людях, я бы совсем там сгнил наедине с собой. Иронично, но перед тем как свалить, Крис мне словно постелил соломку в виде школы. Может, это всё какой-то долбаный психологический эксперимент? – порой спрашивал себя я, – такой, где людей специально помещают в определённый сеттинг, а потом следят за их поведением: сойдут с ума или нет. Иногда мне всё ещё трудно было поверить, что это реально происходит – что человек, которого я знал столько лет, который был мне так близок, в одночасье всё прекратил, не предоставив никакого логичного объяснения своему решению. Жестокость его поступка вообще доходила до меня постепенно. Той осенью я ещё не сильно её осознавал и, соответственно, не испытывал гнева. Я, скорее, учился жить без него, ведь потеряв его, я потерял не просто любовника – я потерял лучшего друга, и это была такая дыра в сердце, которую не знаешь, чем и заделать, – кажется, что во всём мире не сыскать такого средства.       – Надо бы тебе сходить уже с кем-нибудь на свидание, – сказал мне как-то раз Тони, когда в пятницу на работе мы обсуждали планы на выходные. – Переключиться немного, повеселиться.       – Это с кем? – нахмурился я.       – А что, совсем не с кем? У меня, если что, есть масса кандидатов. Мой сосед, к примеру. – (Тони снимал комнату в квартире с тремя другими жильцами). – С недавних пор одинок, очень приятный и аккуратный. Показать? Внешне, конечно, не Крис, но тоже вполне ничего.       – А ты откуда знаешь, как выглядит Крис? – спросил Марко, оторвавшись от сбора своего неизменного кожаного портфеля.       – Посмотрел на Фейсбуке, в друзьях у Глеба, – пожал плечами Тони. – А что? Мне же было интересно, по кому он так убивается. Должен сказать, это многое объяснило – засранец и правда хорош собой. Но знаете, что ещё лучше? Адекватный человек рядом, который внезапно не уйдёт по-английски. – И, обращаясь ко мне, добавил: – Так что, как смотришь, чтобы погулять с кем-то нормальным?       – Ну… Наверное, нет. Но спасибо, – ответил я.       – Он ещё не готов, отстань от него, – пришёл мне на помощь Марко.       – Но я же не говорю, что надо прямо вступать в отношения или что-то такое. Тебе просто надо с кем-нибудь трахнуться. Как ещё ты собираешься забыть его?       Наверное, основная проблема состояла в том, что мне и не хотелось забывать Криса, а может, даже не так: я не верил, что это возможно – а тогда какой вообще смысл пытаться? Даже если мы никогда больше не увидимся, я знал, что буду помнить его до самой смерти – помнить не только тот месяц вместе, но и все годы, что я его знал, и, может, рассказывать своим внукам о том, как однажды у меня был лучший друг и как я обожал всё, что он из себя представляет, но потом мы влюбились друг в друга и всё испортили. Это будет этакая назидательная история о том, что в друзей, по возможности, лучше не влюбляться. Предупреди меня кто заранее, может, и я бы как-то это остановил.       Но кроме этого – мне правда не хотелось никого. Я не мог себе даже представить, чтобы я пошёл на свидание с новым человеком, рассказывал о себе, прилагал какие-то усилия по сближению – или же просто ложился в чью-то койку, чтобы потом быстро свалить до рассвета. Я больше не знал, как люди делают это, зачем ищут кого-то, становятся парами, заводят семьи. У меня это больше не укладывалось в голове. Может быть, Марко был прав и было действительно слишком рано, но я не представлял, сколько должно пройти, чтобы я мог двигаться дальше и быть с кем-то ещё.                            Однажды, где-то в начале зимы, я был на выставке-продаже в небольшой коммерческой галерее в Уэст Энд, в той самой, где сам выставлялся прошлой весной. Рассылка от них пришла мне сначала по электронной почте, однако была успешно удалена заодно со всем остальным, а потом мне написал Эр Джей, один из тех, с кем мы тогда выставлялись вместе, и так как я сдуру открыл его сообщение, то пришлось отвечать, и тут-то оказалось, что его работы экспонируются вновь и он приглашает меня заглянуть в первый вечер. Это нехотя заставило меня провести параллель между ним и собой, за полтора года так ничего выдающегося не создавшим, но, проглотив эту горькую пилюлю, из солидарности я таки взял и заехал туда после работы.       Выставка меня расстроила своей банальностью – по сравнению с ней наш “Женский портрет в живописи молодых художников Британской Колумбии” в марте прошлого года был просто венцом творения. Признаюсь, я шёл туда с мыслью, что могу расстроиться от того, что меня обскакали другие, пока я учу подростков в художке, но пошёл, потому что этот укол мог бы быть мне полезен. Однако замотивироваться там было нечем, и даже хуже – от работ несло каким-то упадничеством. Мне бы от этого возрадоваться, утвердившись в том, что я лучше, но почему-то мне от этой деградации стало так грустно, что пройдясь один раз по трём маленьким залам, я почувствовал, что не выдерживаю. А тут ещё и Эр Джей поймал меня в тот момент, когда я готов был уже сделать ноги, и мне пришлось вымученно говорить с ним, делая вид, что толком ещё не видел его картин – работу столь небрежную, недобросовестную, что бы я с ней не прошёл и вступительных в свой первый, Московский универ десять лет назад. Как тебе не стыдно? – хотел спросить у него я, я ведь видел, на что ты был способен раньше. Но тут же в голову пришла мысль, что всё это на самом деле неважно – неважно, что там у других, главное, чтобы я перед собой был чист, а они как хотят, могут выставлять на продажу халтуру и, если кто-то это покупает, делать деньги, но я не с ними.       В конце концов мне удалось выйти на улицу под предлогом телефонного звонка, где я вызвал такси домой. Стоял декабрь, пришла ванкуверская зима, дождливая и сырая; ливень хлестал в окна такси так, что вода бежала по ним ручьями; моё стекло запотело – не разглядишь, где едешь. На перекрёстке перед Пасифик стрит случилась авария, и таксисту пришлось поехать в объезд, он нырнул влево, затем в какой-то переулок и, бормоча себе что-то под нос на своём языке, пополз, по ощущениям, совсем не в том направлении, в котором нужно.       Я вытер окно рукавом куртки и посмотрел, где мы едем, но не узнал улицу. Как вдруг, запоздало, когда мы встали на светофоре, внутри что-то щёлкнуло – место, вообще-то, было знакомое. Я оглянулся назад, но видимость была ужасная, и я стал в спешке крутить ручку стеклоподъёмника, а когда окно наконец опустилось, высунул голову наружу. Значит, не показалось. В помещении, где раньше была кондитерская Криса, шёл ремонт: окна заклеили газетами, через которые сочился тусклый, желтоватый свет, вывеска исчезла. А потом внезапно открылась входная дверь, и я увидел, как кто-то выносит оттуда коробки и тащит их к припаркованному рядом фургону.       Меня от этой картины накрыло такой жуткой паникой, что я на секунду забыл, как дышать. Совершенно ошалевший, я сидел и смотрел, свернув шею, как мужчина грузит коробки, и никак не мог в это поверить.       – Я выйду здесь, ладно? – услышал я свой голос откуда-то издалека, когда таксист уже готов был тронуться с места.       И сунув ему деньги, я выскочил из машины прямо под холодные крупные капли, которые тотчас же забарабанили по моей макушке.       – Эй, парень, куда в такой дождь? – раздалось мне вслед.       Но было поздно: я уже припустил в сторону бывшей кондитерской, чтобы застать мужика с фургоном – тот как раз закончил с коробками и возвращался обратно ко входу.       – Стойте, подождите! – прокричал я. Он обернулся и глянул на меня – без энтузиазма, устало – приезжий работяга, понял я. – Вы здесь работаете? Тут раньше было кафе. Куда оно делось?       – Закрылось. Сменились хозяева, – развёл он руками.       – Но почему?       – А мне почём знать? Я тут стены крашу.       И правда, я только теперь заметил, что на нём был заляпанный краской комбинезон.       – Се ля ви, брат, – сказал он, – придётся тебе подыскать новое любимое кафе.       И он схватился рукой за знакомую деревянную дверь, потянул её на себя, приоткрыв мне внутренности кондитерской, которая выглядела так, будто над ней надругались – пустая, чужая, с разбросанными повсюду материалами, металлическими лестницами-стремянками, лотками для краски и валиками и ещё бог знает чем. Внутри кто-то ходил – наверное, другие рабочие. Меня от этого замутило, захотелось отвернуться, но я не мог, всё стоял под дождём и смотрел, даже не сдвинулся под навес.       – Я знал хозяина, – зачем-то сказал я.       – Да? Ну, хорошо?       – Не знаете, почему он закрылся?       Не думаю, что мужик понимал, как на меня действует этот вид, но он задержался на мне взглядом, не торопясь закрывать дверь, а затем прокричал внутрь:       – Сильви! Куда делся старый арендатор, не помнишь? – И бросил мне: – Да встань ты наконец под навес, вымокнешь же до нитки!       На ватных ногах я сделал два шага вперёд и с удивлением первобытного человека, укрывшегося в пещере, отметил, что, когда дождь не хлещет тебе в лицо, не стекает по шее под куртку, и правда намного лучше. Изнутри к нам вышла полноватая блондинка в велюровом спортивном костюме и, уперев руки в боки, сказала:       – Уехал куда-то. А кто спрашивает?       – Да вот, тут… – маляр неопределённо махнул рукой в мою сторону и прошмыгнул внутрь.       – Чем могу быть полезна? – спросила она.       – Здесь раньше была кондитерская. Я знал хозяина, – сказал я. – Почему он закрылся?       – Не знаю, сладкий. Он вроде бы переезжал куда-то.       У меня на секунду вспыхнула надежда: ну конечно, он просто сменил локацию, может быть, нашёл помещение побольше, нанял людей – он ведь уже давно жаловался, что внутри тесновато, да и кухня была мала для тех объёмов выпечки, что требовал спрос.       – А куда, не знаете? – спросил я.       – Вот уж не помню, прости. То ли в Онтарио, то ли куда-то туда, на восток. Здесь теперь будет прачечная. Заходи через месяц, сделаю тебе скидочку.       А меня захлестнуло такой небывалой волной тоски, что я только бросил спасибо, попятился и, в последний раз глянув внутрь, на ту стену, что прежде была увешана моими старенькими работами – у неё ещё стоял столик на двоих, вечно занятый, обожаемый всеми, – быстро зашагал прочь под поутихшим дождём. И хотя с сентября я ни разу там не был, даже близко не подходил к этому месту, в этот момент я чётко почувствовал, как обрывается последняя ниточка, связывавшая меня с Крисом.