Мой друг Крис

      Той зимой, в январе, в стремлении заполнить невыносимую пустоту своей жизни, я поступил в магистратуру, чем уже не в первый раз разочаровал своих родителей.       – Куда? Ещё в одну? – удивилась мама по телефону, когда я преподнёс ей эти новости. – Но для чего?       В местный университет, на историю искусств, сообщил я.       – Господи, Глеб, – вздохнула она и долго молчала. – Ну зачем же на такую специальность? Раз уж решил учиться дальше, то надо было выбрать что-то более приземлённое. Хотя бы какой-то менеджмент в сфере искусств или, на крайний случай, культурную политику, если тебе это всё интересно. Ну а эта история – где её применить? Это только преподавать её же другим, если повезёт. Будешь продвигать эту безденежную профессию дальше, тем, кто пойдёт работать в Старбакс, – вздохнула она. – Да и ты представляешь, сколько там надо будет читать?       – Представляю. Для этого я и поступал, – ответил я. – Я не жду твоего одобрения, просто говорю.       – И тебе вот нужна была именно магистратура? Каких-нибудь курсов, лекций недостаточно? – недоумевала она. – Сейчас столько всего онлайн есть, множество книг хороших, материалов.       Но мне было действительно недостаточно – мне нужно было что-то такое, что займёт всё оставшееся время, что будет требовать отдачу, выполнение заданий, чтение, да что угодно, лишь бы только погрузиться в это с головой и как меньше думать о постороннем. То, что она предлагала, не решало эту задачу.       – Ма… Ну это не то. Мне это интересно, понимаешь?        – Ну, мне вот тоже интересна, скажем, детская психология, но я же не бегу за научной степенью, мне достаточно зайти купить себе пару книг, прочесть в своё удовольствие. Да сейчас в открытом доступе есть даже лекции топовых институтов – слушай сколько хочешь, только никому не надо. Столько видео разных в интернете, статей… Ты, наверно, забыл уже, что значит учиться в вузе. Тебе же не хватит на это времени.       – Хватит. Я всё просчитал.       – Ну хорошо, а личную жизнь когда строить? – не сдавалась она.       – Никогда, – отрезал я. Личная жизнь интересовала меня в последнюю очередь.       – Ох, Глеб, сердце моё за тебя неспокойно. Ты бы хоть сходил, погулял с какой-то хорошей девочкой на досуге. Есть там кто на примете у тебя на работе? Надо же думать уже о семье, о будущем, а не только в книжках и рисунках сидеть.        – Всё, мам, я кладу трубку. Я просто хотел сказать, что поступил в институт. Больше новостей нет.       То, что она этого не поняла, было настолько само собой разумеющимся, что меня это даже не удивило и уж тем более не ранило, однако обсуждения моей личной жизни я уже вынести не мог. Мама так и не знала, каким поездом проехался по мне уход Криса – всё это время я делал вид, что справляюсь и ничего страшного не случилось, – а так как я не собирался выкладывать ей правду, то у неё и не было шанса понять, как это связано с учёбой. Связь же была самая что ни на есть прямая: учёба нужна была, чтобы забыть об этом. А учитывая то, что история искусств всегда была мне интересна, это было просто идеальной комбинацией.       И так я начал учиться. Программа была создана по системе blended learning – наполовину онлайн, наполовину очно, так что слушать предзаписанные лекции можно было из дома. Моё расписание в рабочие дни теперь выглядело следующим образом: репетиторство или учёба до обеда – школа – репетиторство или учёба после обеда – и живопись до поздней ночи. Почти все выходные я также учился, давал уроки на дому и рисовал. Иногда выходил с Марко и Тони, а время от времени к нам присоединялся и Бенджи. Такой распорядок мне очень нравился, даже несмотря на то, что ложился спать я полностью вымотанным, но тем было лучше, ибо мои полуночные размышления постепенно становились короче, воспоминания о Крисе вытеснял какой-нибудь раннехристианский символизм, по которому я готовился к семинару, а мысли о близнецах сменялись иллюминированными рукописями.       Я не общался с Сашей ещё дольше, чем не общался с Крисом, и иногда меня накрывало от осознания, что я потерял их обоих, потерял двух людей, дружба с которыми, можно сказать, сформировала меня как личность. Я повзрослел вместе с ними, отдал им, если хотите, всю свою молодость, а теперь у меня их не было. И хотя, как я уже говорил, у меня было чувство, что мы с Сашей ещё увидимся, от этого было не легче. Мне было страшно одиноко без них, и вот это чувство внутри, будто чего-то перманентно не хватает, никак не хотело меня оставлять даже по прошествии нескольких месяцев.       Весной того года я завёл кота, что стало первым по-настоящему радостным событием в моей жизни. Я и представить себе не мог, что нуждаюсь в этом маленьком шерстяном друге настолько, но всё случилось само собой. Потомство произвела полууличная кошка Клэр и Ахмеда, загулявшая зимой с каким-то уличным бандитом, и в один апрельский день на работе я увидел, как они клеят в учительской объявление о том, что раздаются котята. Самому бы мне такая мысль даже не пришла в голову, но тут, завидев меня, Ахмед воскликнул:       – Мистер Краснопольский! – (Ему очень нравилась моя фамилия, до такой степени, что он научился выговаривать её в совершенстве, так, что, не видя, кто зовёт, я мог бы решить, что ко мне обращается носитель). – А что ты думаешь насчёт того, чтобы стать кото-папой? Мне кажется, ты любишь животных, правда же?       – Э-э, да, – настороженно отозвался я, не припоминая, чтобы говорил ему об этом. – А что происходит?       – Ооо, – Клэр отложила скотч, которым только что прилепила к стене объявление, и потянула меня к нему двумя руками. – Тебе точно нужен один из этих чудесных ребят. Ты только посмотри на них! – С листа бумаги формата А3 на нас смотрело пятеро подросших кошачьих детёнышей разного окраса. – Так и просятся, чтобы ты их забрал, разве нет?       – Всех сразу?       – Если возьмёшь хотя бы одного, то сделаешь нашу жизнь намного проще, – вздохнула Клэр.       – Если возьмёшь одного, тебя ждёт небывалое счастье, друг, – добавил Ахмед. – А если двух – то… вдвойне небывалое счастье. У тебя есть питомцы?       – Нет.       – Тогда сто процентов тебе кто-то нужен. Слышал, как говорят – без кота и жизнь не та? Ты не знаешь, чего себя лишаешь. Один из этих товарищей… Я тебе так скажу: один из этих товарищей тебе жизненно необходим. Выбирай, какой больше нравится? Видео показать?       – Как-то всё это очень внезапно, – сказал я. – Это всё-таки большая ответственность.       – Так ты как раз ответственный! – воскликнула Клэр. – Скажу тебе честно, я этих малышей не каждому доверю. Но тебе – никаких проблем. Я знаю, что ты добрая душа. Смотри, смотри, – она взяла у мужа телефон с уже запущенным видео и всучила его мне.        – Очень мило, – прокомментировал я, внимательно просмотрев, как котята пытаются ходить. Она включила ещё одно. – Хорошие, правда.       – Полистай ещё. Ты вообще как, любишь котов? Не собачник?       С этого вопроса, наверно, и следовало начать, хотя в моём случае это была не проблема.       – Я всех люблю, – ответил я, продолжая смотреть фотографии. – А этот коричневый, что ли? Или чёрный? Не пойму.       – Да-а, брат, настоящий коричневый кот – единственный такой уродился, – уцепился за моё наблюдение Ахмед. – Я бы его себе оставил, честное слово, но у нас и так уже хватает живности. Смотри, какой красавчик. Глазки серенькие. Тихий, спокойный. Хочешь?       – Ну не знаю.       – А что тут знать? Ты же один живёшь. Если хочешь моё мнение, то тебе такой друг не помешает. Хочешь, приезжай к нам в гости, посмотришь их, выберешь, кто тебе симпатичнее. Ты ведь у нас ещё не был. Заодно ремонт оценишь.       – М-м, дай мне немного подумать, – попросил я.       Было у меня предчувствие, что если я соглашусь поехать к ним в гости, то вернусь оттуда уже не один, так что я продолжал избегать их предложения несколько дней, пока не оказалось, что Тони едет к ним в воскресенье, согласившись взять одного котёнка. Надеюсь, не моего, промелькнуло у меня с опаской, как только я об этом узнал. Дело в том, что шоколадный паразит то и дело вспоминался мне все эти дни, и порой я почти представлял, как привожу его домой и он осторожно ходит по квартире, разведывая территорию, а потом отгонял эти мысли, внушал себе, что его, вероятно, уже забрали, а значит, думать о нём не следует. И вот, когда реальная вероятность того, что он достанется не мне, замаячила на горизонте, я вдруг созрел.       Мы с Тони отправились к ним вместе, захватив с собой бутылку вина, которую планировали обменять на котят. По пути я попытался выяснить, какого он хочет взять, но он только сказал:       – Я пока не знаю. Хочу посмотреть их в жизни, кто ко мне больше потянется, того и возьму.       – Разумно, – ответил я, очень надеясь, что нам не придётся ссориться из-за котов.       Мы с ним вроде как стали друзьями, и хотя до того уровня, на котором я дружил с Крисом, было ещё далеко (то вообще был недосягаемый уровень, и равнять по нему отношения с другими людьми было на самом деле бессмысленно, не говоря уже о том, что это было совсем не в их пользу), я был благодарен за эту дружбу. Тот лёгкий холодок, который, бывало, проскальзывал от него раньше, весной наконец-то ушёл, и мы начали общаться ближе, как, в общем-то, и с Марко. Как-то раз, говоря с последним наедине, я обмолвился, что раньше мне казалось, будто Тони меня недолюбливает, но я никогда не мог понять отчего. “Думаю, я знаю, в чём причина”, – к моему удивлению, ответил он. Я спросил в чём. “А ты совсем не догадываешься?” – улыбнулся Марко. Господи, подумал тогда я, не хватало ещё какой-то неразберихи тут, но он не стал меня томить и продолжил: “У него была эта навязчивая мысль, что вы с ним конкуренты. Бедняга сильно переживал из-за испытательного срока, но теперь, когда он позади, думаю, он подуспокоился”. “За что нам с ним конкурировать-то? – не понял я, а Марко на меня так глянул, мол, сам подумай. – За работу?” Тони думал, что между нами выбирают, боялся потерять столь нужное ему место, объяснил он. И хотя это всё звучало достаточно дико, я должен был признать, что с того момента, как наш испытательный срок закончился, он действительно стал более спокойным и открытым, что соответствовало этому объяснению. В силу своих внутренних переживаний я сам совершенно не думал об испытательном сроке. Мне и в голову не приходило, что можно его провалить (хоть какой-то плюс от моей хандры), и уж и тем более, что я с кем-то соперничаю за должность. (К слову, выяснить, была ли в этом хоть доля правды или это всё были домыслы Тони, мне так никогда и не доведётся, но я всегда буду склоняться ко второму.)       Когда мы приехали, Клэр сразу провела нас в маленькую комнату, припасённую, как я догадывался, на будущее в качестве детской, где в большой мягкой лежанке лениво развалилась чёрная кошка, к которой присосался её выводок. Мой взгляд моментально нашёл коричневого, сладко пристроившегося сбоку. В тот момент я больше не сомневался, зачем приехал, а позднее, после того, как мы распили привезённую бутылку под марокканские закуски, приготовленные Ахмедом, и вернулись в кошачью комнату, я уже почти не выпускал его из рук. Тони на него, к счастью, не покушался, а сидел и играл с другими, более резвыми котятами. В конце концов он выбрал чёрного задиру, который никак не хотел оставить его в покое, мы получили от Клэр по картонной коробке с проделанными дырками и старыми полотенцами внутри и уехали вместе домой.       – Ну что, вот мы с тобой и породнились, – заявил Тони в машине. – Наши коты типа братья.       Коробки, из которых доносились жалобный писк и скрежет, стояли на заднем сидении.       – И правда, – сказал я.       Я видел, что он очень рад: его голубые глаза так и лучились светом, а с лица не сходила улыбка с двумя ямочками.        – Уже придумал, как назовёшь? – спросил он.       – Я думал… может быть, Бо́ба?       – Как шарики в бабл-ти?       – Они так называются?       – Да.       – Ну, тогда да, как они. А ты своего как?       – Думаю, это Сторми, – сказал он, обернувшись назад, на коробки. Я старался ехать очень осторожно, чтобы их не шатало, но это не всегда получалось. – Мне кажется, или кое-чем пахнет? – через пару минут спросил Тони.       – Чем? – Я принюхался. – Кто-то обделался от стресса?       – Ага. Твой Боба.        – Почему это сразу он? Может, это твой Сторми.        Но это был правда Боба. Вернувшись домой, я обнаружил, что полотенце местами намокло; сам же он дрожал, забившись от испуга в угол коробки. Достав его, я вдруг осознал, что понятия не имею, что делать с ним дальше, – я ещё ничего для него не купил: ни игрушек, ни мисок, ни еды – и просто приложил его к груди, где он перестал вскоре дрожать и уснул.       Пусть это и был, скорее всего, не больше, чем рекламный лозунг, но Ахмед оказался прав, когда говорил, что мне жизненно необходим кот. Только спустя какое-то время я понял, что до появления Бобы вот уже с полгода как никто и ничто не вызывало у меня таких тёплых эмоций, а несмотря на работу, учёбу и кое-каких приятелей, я всё равно был очень одинок. Много недель я каждый день возвращался в пустую квартиру, где никто меня не ждал, – теперь же ко мне радостно выбегал он, запрыгивал мне на ноги и карабкался по ним вверх, пока я не возьму его на руки. Присутствие живого существа рядом исцеляло. Чем бы я ни занимался, он всегда заходил проверить, как я справляюсь: если я сидел за столом в гостиной и учился, то ему тоже надо было сидеть на нём, если я рисовал в студии, он либо просился ко мне на колени, либо лежал на подоконнике; да он даже спал со мной вместе в постели, на соседней, отведённой специально для него подушке – вот до чего я его полюбил, причём эта любовь возникла моментально и сразу достигла уровня безусловного обожания.       Именно кот помог мне пережить ту весну, когда меня особенно мучили воспоминания о Крисе, вопросы о том, в какой момент всё пошло не так и почему он поступил со мной так, как он поступил. Ко мне наконец, с полугодовым опозданием, пришла злость на него – чувство, которого я был на удивление лишён всё это время. Однако я как не понимал того, почему не злился на него до, так и не понял, откуда это взялось теперь, – было такое чувство, будто это был просто очередной период, который мне нужно было прожить, отозлиться на него как следует, чтобы выкинуть наконец из головы. Мне бы высказать ему всё в лицо, вылить то, что накопилось внутри, но за неимением такой возможности, всё, что мне оставалось, это злиться про себя, представлять его и мысленно задавать ему вопросы, начинающиеся с гневного “Как ты мог?” и заканчивающиеся обиженными “За что ты так со мной?” и “Что я сделал?”. Мой гнев вообще шёл рука об руку с обидой – обидой такого масштаба, которую я тоже разведал в себе только теперь. Она словно тихонько копилась глубоко внутри, а достигнув своего апогея, стала наконец перерастать во что-то форменно иное. Надо сказать, что Боба отлично считывал все мои расстройства – в такие моменты он совсем не оставлял меня одного, а стоило мне случайно закрыть куда-нибудь дверь, как он начинал громко мяукать или скрестись, и мне приходилось вылезать из своего состояния и, хочешь не хочешь, идти ему открывать. Он будто всегда был на страже моей жизни, маленький защитник с гладкой, тёмно-каштановой шерстью и умными, проницательными глазами. Не прошло и месяца, а я уже не мог представить своей жизни без него, всегда торопился к нему домой, баловал новыми игрушками и лакомствами. Старался отплатить ему хоть чем-то за то, что приоткрыл калитку света в мою тёмную жизнь.       Как-то незаметно настал июнь, и в один из дней, когда я был занят на итоговых просмотрах в школе – учебный год подходил к концу, и студенты представляли свои лучшие работы, созданные в течение семестра, на суд комиссии – мне неожиданно написала Саша. Когда пришло её сообщение, я как раз сидел в комиссии и слушал, как ученики защищают свои проекты: объясняют концепцию, использованные техники, отвечают на наши вопросы. Основное внимание мы уделяли развитию навыков, оригинальности и концептуальной глубине, а избранные работы должны были попасть на групповую выставку в находящемся по соседству здании библиотеки. Увидев, как мой телефон замигал на столе, я быстро глянул на него и, признаться, сначала даже подумал, что мне померещилось: так давно я не видел её имени, что сообщение от неё уже казалось чем-то из другой жизни. Погрузившись в работу, я даже успел о нём позабыть, а когда был объявлен перерыв на обед и я вновь взял телефон в руки, то оказалось, что оно было самым что ни на есть настоящим. Саша интересовалась тем, как у меня дела, и предлагала где-нибудь посидеть на выходных. Тон её сообщения был дружелюбным и каким-то даже будничным, словно и не было этих десяти месяцев, что мы не общались.       Мы договорились встретиться в ближайшую пятницу, единственный день, когда у меня было чуть больше свободного времени, чем обычно: я не стал пропускать весенне-летний семестр в институте, взял несколько интенсивных курсов, поэтому моё расписание всё ещё было было довольно загруженным и я учился все выходные. Я совершенно не знал, чего ждать мне от этой встречи. В какой-то момент даже было заволновался, что могло случиться что-то дурное, но в итоге решил, что тогда бы она сразу мне это написала и не звала бы на встречу в таком позитивном тоне. Тем не менее я был взволнован – тем, как мы встретим друг друга после столь долгого перерыва, будет ли нам комфортно, не возникнет ли неловких пауз в разговоре и, конечно, самое главное – не захочет ли она обсудить нас с Крисом.       Место для встречи выбрала она – патио в отеле Вестин на углу Робсон и Хомер, которое я беспрекословно принял, потому что сидеть и искать ресторан у меня точно не было времени. Со школьными просмотрами неделя выдалась сумасшедшей, на учёбе подходил срок сдачи очередного эссе по искусству эпохи Возрождения, и к пятнице я был просто выжатым, не испытывая уже ни волнения, ничего – лишь бы только сесть и отдохнуть наконец да немного поесть. Еле успев забежать домой и переодеться после рабочего дня, я сразу отправился к ней, в отель.       Это была тихая, явно ещё не разведанная людьми терраса на третьем этаже отеля, с которой открывался вид на улицу Робсон и площадь Лайбрери-сквер. Когда я пришёл, Саша уже сидела за столиком у ограды. Едва заметив её издали, я тут же почувствовал, как рад её видеть – у меня аж в груди потеплело, и я и думать забыл о том, что ранее переживал о нашей встрече. Она тоже увидела меня, сразу встала, вышла ко мне и обняла, окутав меня облаком незнакомых духов.       – Ты чего худой такой? – тепло спросила она, пощупав мою спину пальцами. – Выглядишь как в девятнадцать.       И правда, с прошлого сентября я потерял ни много ни мало восемь кило – об этом я узнал во время недавней плановой проверки у врача, где меня взвесили. Я и сам чувствовал, что чуть сбросил, только не знал, что так много. Это случилось как-то само собой, может, за минусом выпечки Криса, а может, оттого что с моим расписанием не всегда удавалось нормально поесть, – впрочем, и аппетит у меня значительно поубавился, а как вернуть его обратно, я не знал. Проблемы я в этом не видел, как и необходимости что-то менять. Это Крису нравилось, что я был, как он выражался, “побольше него”, но это больше не имело значения.       – Ну, ты тоже не то чтобы толстая, – отмахнулся я и, всё ещё держа её за плечи, наконец рассмотрел получше.        Её лицо так и светилось здоровьем, а крупные локоны русых волос ниспадали на плечи, как шаль, – блестящие, напитанные. Лёгкий макияж, деловое чёрное платье – похоже, только с работы.       – Прекрасно выглядишь, – искренне сказал я.       – Спасибо.       Буквально секунда неловкости – её родная улыбка – и мы сели за стол. Она спросила, откуда я, как мой день, и тут мне пришлось вводить её в курс своей жизни, заметно изменившейся с тех пор, что мы были вместе.        Я рассказал ей о том, как прошлой осенью устроился в школу искусств, попутно отмечая её реакцию. Раньше, когда мы дружили с близнецами втроём, сообщать какие-то новости было достаточно кому-нибудь одному, а позже, при встрече с другим, как правило, оказывалось, что он уже это знает. Но я видел, что про школу она слышит впервые, а значит, Крис ей этого не сказал, что приводило меня к вопросам о том, сказал ли он ей хоть что-то и что вообще нынче представляет собой их общение.       – Тяжело это? С подростками? – поинтересовалась она, подперев подбородок своим маленьким кулаком.       – Да нет, вообще-то даже прикольно. Мне кажется, я нашёл с ними общий язык. Бывают, конечно, моменты… – (Вспомнить хотя бы истерику, которой нынче на просмотре разразился Дэвид Полански, впавший в панику и не ответивший ни на один вопрос комиссии.) – Но тут главное разговаривать, слушать их, а подход можно найти к любому. И ещё – так странно, но я даже чувствую себя моложе рядом с ними.       – Никогда бы не подумала. Глеб-учитель, – улыбнулась она. – От частных уроков, наверно, пришлось отказаться?       – Нет, почему, я продолжаю.       – Тебе хватает на всё времени?       – Так я в школе на полставки, это не так уж много часов. Да и репетиторство ведь тоже ещё не всё, чем я занимаюсь. Я с января начал учёбу в магистратуре. – Её глаза округлились. – Да-да, знаю. Но всё нормально, правда. Грамотный тайм-менеджмент, и можно успеть всё.        – Господи, Глеб. Что за магистратура? Ты таки пошёл на историю искусств?       Она помнила! Это было приятно.       – Ага. Ну, это так, just for fun. Для общего развития.       – Just for fun потратить два года своей жизни, взорвать себе мозг такими объёмами информации, написать диплом? – резонно усомнилась она. – Там же небось и диплом защищать надо, на этой программе? –  Я кивнул. – А как же живопись? Ты оставил это?       – Ни в коем случае, пишу потихоньку.        Она внимательно на меня посмотрела.       – Звучит так, будто ты занял всё своё время.       – Так и есть, – сказал я и, не желая развивать эту тему, спросил: – Ну а ты как? На старом месте? Что нового?       – Да, всё там же. – Она как-то загадочно улыбнулась. А потом как выдаст: – А из нового – видимо, Крис тебе ещё не сказал, но я помолвлена.       – Что?!       Я так и остолбенел, причём не знаю, от чего больше – от того, что она думала, я общаюсь с Крисом, или от новости о помолвке – в одном предложении это звучало как-то дико. Но её прекрасная, открытая улыбка становилась только шире, подтверждая, что это правда, и я улыбнулся тоже.       – Да, – сказала она и протянула мне свою наманикюренную руку с кольцом на безымянном пальце. Как я мог не заметить сам? Раньше она не носила таких украшений, а кольцо было прямо-таки внушительным, с крупным сверкающим камнем в форме капли – должно быть, бриллиантом – и камнями поменьше на ободке. – С прошлого месяца. Ты в шоке?       – Да… То есть нет. Я не знаю. Я рад за тебя. И кольцо тебе очень идёт. Но… но кто он?       – Спасибо, Глеб. Это Фрэнк.       Фрэнк. Имя было знакомое, но я никак не мог вспомнить, кто это. Она заметила мою растерянность и объяснила:       – Мы работаем вместе.       – Ооо… – Теперь-то я понял. Фрэнк, ну конечно. В памяти тут же всплыл один случай прошлый летом.        Мы с Крисом тогда были в центре, ходили по магазинам, разыскивая новую модель миксера, как вдруг в дверях одного из них столкнулись с каким-то типом. Они узнали друг друга, и нам всем пришлось выйти, чтобы они могли перемолвиться парой словечек. Тип был страшно красивым – не как Крис, а этакой агрессивной, яркой красотой, и был так ему рад, что я невольно подумал, он к нему клеится. Когда они сердечно распрощались, я спросил, кто это был, а Крис ответил: “Да это Фрэнк. Саша работает у него. Сто лет не виделись”. “Работает у него… в смысле это её босс? Вот этот чел?” – уточнил я. На работу в офис кейтеринговой компании её пристроил по знакомству Крис, это я помнил, и знакомство это, если не ошибаюсь, было ещё с тех времён, когда он вертелся в отцовских кругах, но если я когда и представлял себе её начальника, то уж точно не так – молодым, загорелым, лощёным, как скаковая лошадь. “Ага, это он”, –  подтвердил Крис. “Выглядит, как мужик из рекламы духов Дольче Габбана”, – заметил я, а он рассмеялся, спросил, напрягся ли я. Но я не напрягся, будучи вполне уверенным, что Фрэнк предпочитает мужчин. А теперь моя бывшая девушка, девушка, с которой я пробыл вместе семь лет, выходила за него замуж.       – И давно вы вместе? – спросил я.       – Не очень. Чуть дольше, чем полгода, – ответила Саша.       Полгода. Я не знал, что чувствовать по этому поводу: с одной стороны, я был рад, что она, судя по всему, не долго горевала после нашего расставания, если горевала вообще, но с другой – это было как-то стремительно. Хотя – я вынужден был напомнить себе – не стремительнее того, как сам я сошёлся с Крисом. Упрекнуть её в этом было бы лицемерием, я и сам был такой же. Но тогда почему меня так потрясла эта новость?       – Знаю, это совсем недолго. Но как говорится, when you know, you know, – счастливо улыбнулась она. И осознав, что сказала, молниеносно взметнула ладонь к губам. – О, нет, прости! Я не должна была этого говорить! Это было нетактично.       – Да нет, почему. – Я прочистил пересохшее горло. – Это ведь правда. Чего тянуть, если всё понятно.       Мне и самому хватило – сколько? – меньше месяца. Разница между нами была только в том, что у меня это оказалось невзаимно.       – Ты счастлива? – спросил я, всё ещё пытаясь успокоиться и надеясь, она этого не видит.       – Да, очень, – смущённо призналась она.       – Это самое главное. Пусть так и будет. Когда у вас свадьба?       – Ой, пока даже не знаем. Может быть, следующим летом. Мы ещё не решили, чего хотим – скромной церемонии для самых близких или чего-то крупного. Хотя и то, и другое нужно планировать. Сначала думали просто пойти расписаться, но поняли, что всё-таки это немного не то, хочется разделить этот день с друзьями, семьёй. Мы пока не торопимся.       Мне стало интересно, кто входит теперь в её друзья и семью, – отчего-то в тот момент я почувствовал себя непричастным к этим группам, и я подумал о том, как, с одной стороны, всё сильно изменилось, что я больше не знаю её жизни, а с другой – всё почти как раньше, и вот, мы сидим, общаемся друг с другом, как старые-добрые приятели, несмотря на то прошлое, что нас связывало, а может быть, даже благодаря ему. От этого диссонанса меня немножко покачивало, я не знал, что мне чувствовать, как вести себя с ней. Она была одновременно знакомой и нет, родной и чужой, моей Сашей, которую я знал с тех пор, как ей было семнадцать, и взрослой женщиной, готовящейся вступить в брак. В ней появились некая солидность и спокойствие, исходящие от тех, кто твёрдо стоит на ногах, – по сравнению с ней я сейчас был просто шлюпкой в море. Чувствовала ли она это? Иногда по тому, как она на меня смотрела, мне казалось, она видит меня насквозь, знает, какой я на самом деле несчастный, но тактично подыгрывает мне в моём спектакле, за что я был ей страшно благодарен, ибо реши она препарировать мою душу, я бы этого просто не вынес.       Тут к нам наконец подошли, чтобы принять заказ – обслуживание там хромало – и мы стали суетливо выбирать, боясь надолго потерять из вида официанта. Решив выпить за встречу и её помолвку, заказали по бокалу вина с кое-какими тапас. Я чувствовал, что сейчас, когда официант отойдёт, она закономерно спросит о том, не появился ли кто-нибудь у меня, поэтому тянул время, хотя и знал, что напрасно. Вопрос напрашивался сам собой и, когда мы остались одни, естественно, был задан. Нет, у меня никого нет, сказал я, – как-то сейчас не до этого, и она вроде как понимающе кивнула, но на мгновение задержалась на мне очередным тревожным взглядом, от которого мне стало не по себе. Нужно было срочно уводить разговор в другое русло. Я добавил, что скоро пора подавать заявку на диплом, а затем переходить к его написанию, и, к счастью, мы переключились на мою учёбу.       Она много и искренне расспрашивала меня о том, что я изучаю, как устроена моя программа, про что я собираюсь писать магистерский тезис. На тот момент я всё ещё выбирал между двумя темами, которые всегда были мне особенно интересны: первая – Парижский салон как система власти (социальная тема о Салоне как об институции – со своими правилами, иерархией и механизмами контроля, – которая определяла, что считать искусством, а что нет), а вторая – о консервативных критиках, выступавших против импрессионизма в защиту традиции (тут была скорее интеллектуальная история о том, почему новое искусство казалось современникам таким вопиющим отклонением от нормы). Когда я поделился ими с Сашей, она одобрила обе темы: как многолетняя и единственная слушательница моих лекций, она прекрасно знала и что такое Салон, и за что гнобили импрессионистов. Где-то посредине моего рассказа нам подали вино, разлили по элегантным бокалам ещё не начатую бутылку, и она как-то с ходу выпила чуть ли не всё, а когда официант вернулся с закусками, сперва заказала ещё бокал, потом передумала и попросила принести всю бутылку.       – Ну, и в общем, тут мне было бы интересно копнуть поглубже, – продолжал я, – подойти к критике импрессионистов не как к банальному ретроградству, а как к осмысленной эстетической позиции, которая зиждилась на устоявшихся академических ценностях. Продемонстрировать рождение импрессионизма с неожиданной стороны – со стороны его противников. Тут придётся как бы воссоздать их мышление – показать, что они защищали цельное и понятное им мировоззрение, которое импрессионисты разрушали. Мне кажется, это было бы весело.       – Глеб… – Я только теперь увидел, как она на меня смотрит. Откинувшись на спинку стула, она покачивала в руке бокал на тонкой ножке, и глаза её были влажными.         – Что? Утомил? Прости, – смутился я.       – Нет. – Она помолчала, задумчиво смотря на свой бокал. – Я думаю, ты занимаешься ровно тем, чем должен. Я сначала не поняла, зачем тебе это нужно, да и сейчас не до конца понимаю, но это и неважно. Ты, очевидно, на своём месте. Ты найдёшь, как применить эти знания.       – Спасибо, – с трудом выдавил я. Знала бы она, что это для меня значило, ведь с тех пор, как я начал учиться, ещё ни один человек мне не сказал, что я делаю что-то правильное, – обычно это была либо молчаливая озадаченность, либо осуждение, как в случае с моими родителями. С её стороны, это была большая поддержка.       – Давай-ка за твой будущий диплом, – предложила она, плеснув мне ещё вина. – Чтобы всё прошло гладко!        И мы чокнулись.        Я видел, что её слегка развезло ещё с первого бокала, выпитого на голодный желудок, и так как она продолжала, то протрезветь у неё не было ни малейшего шанса.       – Я рада, что мы увиделись, – вдруг сказала она. – Мне нужно было написать тебе раньше. В последнее время я чувствовала себя как-то странно… То есть не хочу сказать, что я несчастлива – нет, я очень рада помолвке, и с Фрэнком у нас всё хорошо. Но меня уже несколько месяцев мучило это чувство… что я потеряла что-то, что у меня было, и я поняла – это от того, что мы втроём больше не дружим. Ты, я и Крис. Может, ты понимаешь о чём я.       Я кивнул, затаив дыхание. Солнце уже начало садиться, и её волосы сияли золотом в закатном свете, а на лицо, подставленное к нему одной стороной, так удачно легли тени, что мне снова хотелось её рисовать. До чего же она была хороша, моя первая и единственная муза, – во мне даже проснулась лёгкая ностальгия по ней, не в том смысле, что мне хотелось её вернуть, а скорее, как благодарность за наше прошлое. Примерно то же я испытывал по поводу того, о чём она говорила. Я больше не представлял себе нашу дружбу втроём, которая стала невозможна по многим причинам, не видел её ни в настоящем ни в будущем, но был рад тому, что она однажды случилась и столько просуществовала, несмотря на всю свою экстравагантность.        – Я как-то не сразу к этому пришла. Вы меня так достали, – улыбнулась она, – что я долгое время вообще по нам не скучала. Я была рада, что я одна, как будто смогла выкарабкаться из какого-то замкнутого круга и могу начать жить по-другому.        – Ты и правда зажила по-другому, – пробормотал я.       – Мне это нужно было, – горячо сказала она и замолчала. – Вы всё ещё мне дороги, оба. Это не изменилось. Но я поняла, что рискую застрять в чём-то… не самом здоровом, причём надолго. Понимаешь, да? Мне нужно было это время, чтобы побыть без вас, научиться как-то… жить самостоятельно, что ли, общаться с другими людьми тоже. Надеюсь, ты простишь мне, что я пропала и совсем не выходила на связь.       Чего?       – Ну, я ведь и сам мог бы связаться с тобой, – напомнил ей я. – Телефон-то работает в обе стороны. Мне не за что тебя прощать.       – А ты хотел? Связаться. Если нет, то я не обижусь.       – Сначала точно нет. Думал, нам обоим не помешает пространство. А потом как-то… всё завертелось. Я уже и не знал, нужно ли это кому-то из нас. Но я рад, что ты мне написала. Я… я доступен, я готов общаться, если ты хочешь.       – Почему нет? Глупо терять друг друга совсем, – сказала она и чуть улыбнулась: – Вернёмся к тому, с чего начали, да?       – Ха, – вырвалось у меня.        – Ты ведь помнишь, что мы когда-то дружили?       – Конечно. Как я могу забыть?        – Хорошее было время. Беззаботное. Я недавно думала – а что если бы мы никогда не начинали встречаться и так бы и остались друзьями? Может, всё было бы проще… и мы бы не причинили друг другу столько страданий.       – Ну, вряд ли это было возможно. – Я кашлянул, неловко переставил свой бокал. – Мне кажется, как только люди начали испытывать друг к другу что-то большее – это конец. Даже если представить, что друг другу не открываться – чувства-то уже есть. Ты не можешь просто подавить их в себе и вернуться к тому, что было. Это уже не может быть той же дружбой.       Когда я поднял к ней глаза – вдруг почувствовав, что я тоже пьяный, – то увидел, что она задумчиво на меня смотрит.        – Верно…  Я имела в виду, скорее, гипотетически. Если бы чувств не возникало и вовсе.       – О… ну, это был бы вообще джекпот, – быстро сориентировался я. – Или к чему ты пришла?       – Да ни к чему. Наверно, жизнь знает, как лучше. Потому что – рассуждать в духе “если бы да кабы” можно долго, но всё равно много хорошего было, несмотря ни на что. И может, играть безопасно – не всегда то, что нужно? В конце концов, не рискуя, можно лишить себя чего-то большего, захватывающего и прекрасного. Но я вообще-то об этом думала в контексте нашей дружбы втроём. Просто задумалась, где мы теперь. Как-то разошлись у нас пути – мы вот с тобой вроде в одном городе, но не виделись с прошлого лета, у тебя, оказывается, столько нового в жизни, я собираюсь замуж, а Крис… С Крисом я вообще не знаю, что происходит. Никогда бы не подумала, что такое скажу, но мы с ним словно и не родные больше. Он будто… то есть не будто – он избегает меня. Я не понимаю этого поведения. Такое чувство, что он не хочет иметь со мной ничего общего. И этот переезд… – Она замолчала, вдруг резко посмотрев мне прямо в глаза. – Ты же знаешь, что он переехал, да?       – Да… Да, конечно, – я вышел из своей прострации, сменил позу. Это была не ложь, но почему-то от того, что она не знала, как об этом узнал, мне всё равно стало совестно.       – Даже не посоветовался со мной, просто поставил перед фактом, – продолжила она. – Я этого вообще не поняла: ехать на другой конец страны, где никого не знаешь, где совершенно другая жизнь, бросить всё – зачем? Это всё какая-то дурость. Ну скажи.       – Угу.       Он ничего ей не сказал.        Не то чтобы я ожидал чего-то другого, но подтверждение резануло меня по ещё не зажившей ране. Прошли месяцы, прежде чем я перестал сокрушаться об этом каждый день, но уже какое-то время я об этом не думал, а тут всё вернулось. Она взмутила воду своей прекрасной тонкой рукой, гнилой осадок поднялся наверх.        – Я рада, что он не пьёт, но… всё остальное? Понимаешь, о чём я?       – Мм, да. Трезвость – ещё не всё, – пробормотал я, чувствуя, что иду у неё на поводу.       – Вот именно! – завелась она. – Хочется какого-то банального уважения к себе. Интереса с его стороны. Ты бы слышал, как он отреагировал, когда я сказала ему о помолвке. Как какой-то сухарь. То есть потом он, конечно, прислал мне длинное поздравление, но первой реакции мне не забыть. – И тут: – Ты не пробовал говорить с ним?       – Э…       Ну всё, это зашло уже слишком далеко. Нужно было сказать ей.        – Да мы с ним как-то не особенно сейчас общаемся, если честно. Так что я вряд ли пролью тебе свет на то, что у него на уме.        – Так я почему-то и думала, – сказала она и откинулась, скрестив на груди руки.        Я видел, что это не просто её расстраивает – она злится и не может найти объяснение, как, собственно, и я сам. Мы с ней, оказывается, были в одной лодке – оставленные им без объяснений, вычеркнутые из его жизни, списанные за ненадобностью, но я эгоистично не хотел, чтобы она об этом знала.       Завидев вдалеке официанта, она жестом попросила счёт, потом прищурилась и спросила:       – Можно задать тебе один вопрос?        – Давай.       – Что между вами… было?       Что между нами было… Всё?        Между нами было всё, что только возможно. У нас была дружба, любовь, секс, понимание с полуслова, свои шутки и свои словечки, доверие, уважение, страсть, забота, слёзы и смех, общий быт, любимые блюда и места для прогулок, споры по мелочам, разговоры и долгие объятия – у нас было это всё, но проблема заключалась в том, что он не хотел, чтобы она об этом знала. И помня о том, как он просил не говорить ей – под предлогом, что скажет сам, чего, очевидно, не сделал – я собирался уважить его просьбу.       – Это тебе лучше спросить у него, – ответил я.       – Глеб. – Её хмурый взгляд был красноречивее любых слов.       – Я серьёзно.       – Ты думаешь, он мне хоть что-то  расскажет?       – Понятия не имею, – сказал я. Это уже была не моя проблема.       Тут к нам очень кстати подошли со счётом, который я тут же закрыл, отвергнув её предложение разделить. Тратиться всё равно было больше не на кого, а у Бобы уже были все мыслимые и немыслимые игрушки, дома и лежанки. Она лаконично поблагодарила меня и первой поднялась из-за стола. Я знал, что она недовольна моим отказом (который, вообще-то, сам по себе уже говорил о многом), но и допытываться себе не позволит.       Молча покинув оживившееся к вечеру патио, мы спустились вниз, где она наконец вернула себе самообладание и сказала, что рада была повидаться. Надеясь, что она откажется (мне на сегодня общения точно хватило), я предложил взять одно такси на двоих, но тут очень удачно выяснилось, что за ней должен подъехать Фрэнк, и я с облегчением выдохнул.       – Надо тебе тоже кого-то себе найти, – тепло сказала она мне, когда мы обнялись на прощание.        И с полным пониманием того, что дружить мы, конечно, не будем, я оставил её дожидаться своего жениха.