Мой друг Крис

      Если после нашей встречи с Сашей Крис для меня на какое-то время и ожил, вновь представ передо мной человеком, который где-то реально живёт, поддерживает трезвость и игнорирует свою сестру-близнеца, то это не продлилось долго.        Не прошло и месяца, как без разговоров, способных вернуть его к жизни, он снова стал призраком, разреженным, нечётким образом человека, которого больше нет. Однако в тот же период стало проклёвываться и ещё кое-что: я начал скучать по нему, и воспоминания о нём стали потихоньку меняться с болезненных на преимущественно хорошие. Не понимая, отчего так происходит, я, если честно, страдал не меньше, чем от мучившей меня ещё недавно злости. Вспоминать о том, как счастливо мы валялись вместе в постели, как он готовил на моей кухне и как мы внезапно набили дурацкие татуировки (к счастью, моя была на внешней части запястья, где мне почти никогда её не было видно), было, однозначно, самым странным, что я испытывал за год. Я каждый раз, как что-нибудь такое всплывало в мыслях – совершенно случайно, в любое время суток, хоть во время уроков в школе, хоть во время еженедельной закупки, когда я, как обычно, рассеянно ходил по одним и тем же рядам магазина, не зная, что мне купить, – хотел схватиться за голову и заорать: ну зачем, господи, зачем я это вспоминаю, когда его больше нет? Да лучше бы я его презирал и крыл матом. Лучше бы я его ненавидел. А потом в голове как-то раз всплыло: о мёртвых либо хорошо, либо никак, и я содрогнулся от того, насколько страшной и нездоровой была эта мысль. С этим давно пора было что-то делать, а я всё отмахивался и оставлял на потом. Но тут, неожиданно, мне представился случай в этом разобраться.       Дело было в августе, когда я работал в дневном детском лагере при школе – сама она уходила на летние каникулы, а лагерь помогал генерировать хоть какой-то доход в мёртвый сезон. В мою смену у нас набралось около сорока детей: не только наши постоянные учащиеся, чью вовлечённость и лояльность лагерь призван был культивировать (согласно презентации Джонатана Чу), но и новички, которых брали просто попробовать в надежде, что им понравится и осенью предки запишут их уже на полный учебный год. “РОДИТЕЛИ НА РАБОТЕ, А РЕБЕНОК... ТВОРИТ!” – гласила яркая листовка с увлечённо рисующими детьми на лицевой стороне. “Не знаете, чем занять ребёнка летом? Наш дневной арт-лагерь – это безопасное, весёлое и вдохновляющее пространство, где каникулы проходят с пользой и радостью! От живописи и керамики до анимации и дизайна. Лучший вклад в развитие воображения, моторики и вкуса”. Ниже шли смены с датами, ограничения по возрасту и контактная информация. Я был задействован со старшей группой (13-16+), которые занимались цифровым искусством, основами фотографии и обработки, спрей-артом, дизайном персонажей, основами масляной живописи и созданием арт-инсталляций – весьма внушительный набор, однако всё в проектном, игровом формате.       Из любопытного: в лагере зачем-то имелся психолог – молодая женщина лет тридцати, Криста Фернандес, которая, кроме того что проводила сессию-знакомство с каждой группой, не делала, как нам казалось, больше ничего, а просто сидела весь день в своём кабинете на случай, если она кому-то понадобится, но я ни разу не видел, чтобы к ней кто-нибудь заходил.       – Не знаешь, этот психолог только для детей или для нас тоже? – спросил я у Тони, который занимался в лагере с самыми маленькими, группой 6-8 лет под названием “Юные исследователи”.        – Без понятия, – сказал он, к обеду уже изрядно взмыленный после пленэра во дворе. Весь его фирменный жилет был измазан красками, будто они рисовали прямо на нём. – Но, наверное, как и школьный, для всех.       – У нас в школе есть психолог?       – Здравствуйте. Конечно, есть.       – И мы можем туда ходить?       – Вообще-то да-а. А что случилось? Ты тоже уже ошалел от своих?       – Да нет… Так, хочу спросить кое-что.        – Зайди, спроси, – хмыкнул он, – всё равно она там ни хера не делает. Пусть поработает немного тоже.       Кабинет психолога, когда на следующий день я наконец-то собрался с духом, оказался небольшой комнаткой с книжными шкафами от пола до потолка, письменным столом, за которым с обеих сторон стояло по креслу, большой пальмой да парой филодендронов. Временного психолога я застал стоящей у полок с книгой в руках, и судя по кипе бумаг на столе, вопреки убеждению Тони, было непохоже, чтобы она валяла там дурака.       – Э-э, здрасьте, – неловко поздоровался я, заглянув внутрь. – Мы с вами уже кратко пересекались. Я... Дело в том, что как бы… Я не совсем понял, вы психолог для учащихся или для сотрудников тоже?       – Здравствуйте, заходите, – приветливо улыбнулась она, закрыв книгу.        Приятная, но, пожалуй, слишком молодая и симпатичная, чтобы не испытывать рядом с ней неловкости. Мне было бы комфортнее, будь она пожилой и менее привлекательной.        – Вы хотели проконсультироваться?       – Нет-нет, ничего такого. Я просто хотел кое-что спросить. Глеб, – спохватился я, протянув ей руку. – Мистер Краснопольский. Лучше просто Глеб.       Снова улыбка. Я чувствовал себя дебилом, пожимая её мягкую, тёплую ладонь.       – У вас возникли какие-то вопросы? Присаживайтесь, – она указала на кресло перед собой, сама обошла стол и элегантно опустилась на своё место. – У меня есть немного времени.       – Спасибо. В общем-то… вопрос как таковой один, и он мучает меня уже какое-то время. Я бы просто хотел узнать ваше мнение, как психолога. Можно?       Ещё одна улыбка.       – Давайте попробуем.       – Только должен предупредить сразу: он может показаться странным и даже некорректным. Хотя вы, наверно, к таким и привыкли. – Я умолк, вдруг забыв, как собирался это сформулировать. Вспоминай, быстрей вспоминай. – Вот если бы вам, допустим, кто-то сказал, что сравнивает человека, который полностью вычеркнул его из жизни, с человеком, который умер… Как бы вы к этому отнеслись?       Она задумчиво смотрела на меня, к счастью больше не улыбаясь, потому что я чувствовал, что и так весь горю. Повертела в руках карандаш и ответила:       – Я бы отнеслась к этому как к отправной точке для большой и сложной работы.       О чёрт.       – Позвольте сразу уточнить, это личный вопрос?       – Да, – кивнул я. – Но вы поняли, что я имел в виду?       – Я поняла, что речь идёт об утрате близкого, который жив и находится где-то рядом, но исключил вас из своей жизни. Вы сравниваете его уход со смертью. Поправьте меня, если я не права.       Из её уст это звучало ещё хуже, чем в моих мыслях, однако осуждения от неё вроде не чувствовалось.       – Всё верно, – подтвердил я.        – Расскажите подробнее.       – Мне не нужна какая-то консультация, просто хотел узнать, насколько это… ненормально, думать таким образом.       – Это и есть консультация, – мягко сказала она. И так как я молчал, то продолжила. – Это сравнение – сильный и защитный механизм психики. Такая утрата зачастую переживается гораздо тяжелее, чем утрата, связанная со смертью.       – Серьёзно? – не поверил ей я.       – Да. Клинически такая утрата называется неоднозначной, и это одна из самых сложных травм для проживания. Когда человек умирает, есть некие ритуалы, есть ясность, финальность. Когда человек просто уходит из нашей жизни, все эти вещи отсутствуют. Сравнивая уход человека со смертью, вы пытаетесь создать ту финальность, которой у него нет.        Сейчас бы уйти вот сразу после этого, пока не услышал чего похуже, но её слова пригвоздили меня к стулу. Теперь-то я понимал, почему Крис не любил ходить к психотерапевту, а ведь я сам ещё, по сути, не сказал ничего личного, не раскрывал ей свою душу. Ощущение, впрочем, было такое, будто она и так всё знает, и то, что она сказала дальше, меня в этом только убедило.       – Но этот образ мышления, хотя и помогает справиться в моменте, в долгосрочной перспективе очень опасен для исцеления. Он может удерживать в состоянии затяжного траура, если бессознательно отказываться принять реальность и продолжать жить.       – Какую реальность?.. – напрягся я.        – Что человек выбрал другой путь и что это не то же самое, что и смерть. В случае смерти человек уходит, как правило, не по своей воле. В случае ухода человек сделал выбор уйти и продолжает выбирать оставаться вдали. Это очень болезненная, но необходимая для исцеления истина.        Я резко поднялся со стула.       – Хотите, я сделаю для вас направление? – спросила она. – К сожалению, я не могу быть вашим личным терапевтом из-за своей роли здесь. Но я могу найти для вас специалиста, который уделит вам должное внимание. Я вижу, что вам тяжело.       – Нет. Не надо, – ответил я. – Вы были очень полезны. Я узнал всё, что хотел.       – Вы уверены? – участливо спросила она.        Но я уже вышел за дверь.       Стоит ли говорить, что я избегал Кристу Фернандес до конца смены, прячась от неё всякий раз, когда она попадала в моё поле зрения, и выдохнул с облегчением, только когда вероятность столкнуться с ней вновь свелась к нулю? Её слова так вывели меня из себя, что я был на взводе ещё неделю, каждый день повторяя себе, что это был мой первый и последний раз у психолога.       – Они вроде должны делать лучше, а не наоборот, – пожаловался я Тони.       – Кажется, это не совсем так работает, – сказал он, но, столкнувшись с моим хмурым взглядом, не стал развивать тему.       Спустя неделю мы с ним закончили работу в лагере и ушли на заслуженный отдых до сентября, решив напоследок уйти в отрыв. Идея эта, признаюсь, принадлежала мне, однако он, любитель покутить, полностью её поддержал, и сразу после работы мы отправились в “Найтингейл”, где спустили неприличную сумму на ужин и выпивку. Начиналось, впрочем, всё более чем прилично. Это потом была пивнушка на набережной, бар в торговом центре, дозаправка пивом из супермаркета – и вот мы, чуть-чуть начиная трезветь, сидим на ступеньках какой-то парковки и он зазывает меня в гей-клуб, в который мы так и не сходили за все эти месяцы, – а до него прямо близко-близко, и вечер такой хороший, супер-подходящий, и когда, если не сейчас?       – Пошли! Посидим просто за баром, – уговаривал он, вцепившись двумя руками в моё плечо. – Ну, или как хочешь! Я тебя, если что, не ограничиваю!       – Слушай… – Надо было сказать ему, правда, пора, больше так не могло продолжаться. Он должен был узнать, что я не гей – в моём представлении правда такая шокирующая, притом почему-то в плохом смысле, что мне за неё даже было стыдно.       – Приставать не буду, не бойся, ты не в моём вкусе – слишком высокий, ты уж прости. Не представляю, как целоваться с таким жирафом. Да и ты сам знаешь – предпочитаю мужчин постарше.       Это я правда знал, и, должен сказать, его предпочтения сильно меня озадачивали: ну что за радость молодому парню спать с мужиками старше моего отца? С тех пор, как мы познакомились, он успел сменить уже нескольких, как я их звал, дедов, чем откровенно делился со мной и Марко, а мы слушали эти рассказы, обмениваясь настороженными взглядами.        – А вот какие вкусы у тебя, я так и не знаю, – пожаловался Тони – голос нарочно обиженный, будто я скрыл от него что-то жизненно важное.       – Да нет у меня никаких вкусов.       – Это как?       Ну вот, время пришло.       – Если честно… то до Криса я всю жизнь встречался с девушками. Это был мой первый, так сказать, опыт.       – Серьёзно?       Почему-то это не шокировало его так сильно, как я себе представлял. Смотрел он на меня, скорее, заинтригованно. Я кивнул.       – Иии… как тебе этот опыт?       – Думаю, он был единственным в своём роде. Не планирую это повторять, – сказал я.       – Да брось! Из-за того, как всё кончилось? Не надо всех по нему равнять. В мире куча классных мужиков!       – Женщин тоже.       – М-м, – он искоса поглядел на меня.       – Во всяком случае, ни одна женщина не поступала со мной так, как поступил он.       – Слушай, ну ты-то сам тоже умник, – угрюмо ухмыльнулся Тони, – замутил с лучшим другом. Я не в том смысле, что сам виноват, но блин, это же явно плохая идея была. Все знают, что с друзьями ни-ни – или вы приятели по траху, без романтики, или вообще никак. Я ещё тем вечером, что впервые об этом услышал, подумал – о-оу…       В тот вечер, вспомнил я, мы с Крисом ещё были вместе, я был безмерно счастлив и даже не догадывался, что меня ждёт менее чем через двадцать четыре часа. Как же резко всё изменилось. Меня, наверное, вечно будет мучить вопрос, что стряслось у него в голове за то короткое время и почему он порвал со мной именно так.       – Я помню, что ты как-то косо на меня поглядывал, – сказал я.       – Да? Ну, я не очень контролирую своё лицо, прости. Но это не потому, что ты мне не нравился или что-то такое. Я просто тебе завидовал.       – Завидовал? Мне?       – Ну да, ты же весь из себя такой талантливый, работы твои продаются, и все от тебя в таком восторге, что прямо непонятно, что ты забыл в преподавании. Как будто на досуге благотворительностью занялся, – усмехнулся он, но не зло. – И потом… я ведь видел вас однажды из окна кабинета: он ждал тебя после работы у школы, а ты вышел – и сразу так заторопился к нему, чуть ли не вприпрыжку побежал. Я тогда, конечно, ещё не знал, что это он, да и тебя особо не знал – потом понял. Но вы были очень счастливы, это чувствовалось. Мне тоже хотелось, чтобы кто-то меня так встречал. Пока вот не срослось.       – Ну, и у нас, как видишь, не срослось, – пробормотал я, удивлённый его честностью.       – Но у тебя хотя бы это было, – сказал он и ненадолго замолчал. А на меня от этих воспоминаний и протрезвления опять накатила такая тоска, что хоть вой. – Знаешь, что я думаю? – спросил Тони. – Я вижу два варианта развития событий для тебя. Ты либо сможешь сам отпустить ситуацию и двигаться наконец дальше. Либо не сможешь, пока вы с ним не встретитесь и честно не поговорите. Лучше бы, конечно, первое. Но если совсем никак, то второе.       – Ага, – только и ответил я. Встретиться, ну конечно. Он не представлял, о чём говорит.       Учитывая все усилия Криса по исчезновению из моей жизни, я был совсем не уверен, что увижу его ещё раз. Может, однажды, спустя много лет, он приедет сюда к сестре и мы встретим друг друга где-то на улицах города, но не узнаем сразу. И только позднее, пройдя мимо, разойдясь на сотни шагов, вспомним – вспыхнут в голове, как зажжённая лампочка, воспоминания – о том месяце вместе, о предшествующей ему восьмилетней дружбе, и мы оба поностальгируем немного об этом, а потом вернёмся домой к своим семьям и позабудем вновь.       – А лучший способ отпустить ситуацию – это на кого-нибудь переключиться, – вернул меня в реальность голос Тони. – Что ты там, кстати, решил насчёт этого? А то я как-то не понял. Порываешься вернуться к своей хрупкой гетеросексуальности?       – Не знаю. – Меня рассмешил его выбор слов. – Я как-то не то чтобы прямо об этом думаю. Просто не уверен уже, что меня вообще привлекают мужчины. Я склоняюсь к тому, что это была какая-то сраная случайность.       – Ни фига, не бывает таких случайностей. Это так не работает, – быстро вынес вердикт Тони. – Тебе нравился его член?       – Эээ… – Этот вопрос поставил меня в тупик. Слишком личный, я не привык говорить о таком вслух. – Полагаю, ему нравился мой. Но мне нравилось с ним… Ну, короче. Мне было хорошо с ним.       – Так я и думал, – сказал Тони, что бы это ни значило.       – Но дело ведь вообще не в сексе. Честное слово.       – Конечно. Конечно не в сексе. Тебе всего лишь нравилось трахать… прости, заниматься любовью с другим парнем. Но ты считаешь это случайностью. Да тебе просто необходимо попробовать ещё раз! Как ещё ты собираешься это выяснить?       Да я вообще-то не горю желанием что-то выяснять, хотел сказать я, но тут он поднялся и протянул мне руку, а следующее, что я помнил, так это то, как приятная вечерняя прохлада вблизи воды вдруг резко сменилась на спёртый, накалённый воздух гей-клуба.       Моё чувство непричастности и ощущение себя самозванцем при виде радужных флажков на барной стойке и кучи потных мужских тел, жмущихся друг к другу на танцполе под светом диско-шаров, было тотчас же смыто новой порцией крепкого алкоголя. Мы нашли места на углу внушительного П-образного бара, откуда на всю эту вакханалию как раз открывался отличный вид. Впрочем, как я быстро понял, лучше было слишком долго никого не рассматривать: у некоторых на это будто чуйка какая-то срабатывала, и вот с тебя уже не сводят голодных глаз, движения становятся призывными, ещё немного – и отступать будет некуда. Перекрикивая музыку – ремиксы попсовых хитов, – я поделился своим наблюдением с Тони, а он посмеялся и пригубил свой шикарный коктейль с двумя зонтиками. Он вёл себя там гораздо более раскованно, чем я, явно находясь в привычной для себя атмосфере: пока мы проталкивались к бару, несколько раз с кем-то здоровался, кратко представляя меня другом с работы, да и с барменом, похоже, был на короткой ноге.       А что, может быть, он и прав, пришло мне в голову с очередным глотком сладкого алкоголя; может быть, мне и правда стоит попробовать. Прошло одиннадцать месяцев – я не был за это время ни с кем: ни случайной связи, ничего, одни только пиздострадания, как выражался Тони, – так может, настало время?        Капли конденсата катились вниз по моему стакану с радиоактивным коктейлем. Сердце гулко билось в груди в ритме диско. Весь в своих мыслях, я завис, уставившись в пустоту, как вдруг Тони спрыгнул с барного стула и крикнул мне, что скоро вернётся. Не прошло и минуты, как его место заняли. Взглянув на нового соседа, я узнал в нём одного из тех, кто отправлял мне недвусмысленные сигналы с танцпола.        – Привет, грустняшка, – сказал он. Загорелый, поджарый шатен средних лет в майке-алкоголичке. – Могу я сделать твой вечер лучше?       Не знаю, зачем я ответил, что он может попробовать. Он мне даже имени своего не назвал, зато сразу придвинулся ближе и заказал набор шотов, “развеять грусть”. Мы с ним начали разговаривать, если ор друг другу на ухо можно вообще так назвать; было жарко и душно. После шотов я уже был в таком состоянии, в котором восприятие действительности сильно притупляется, играла та песня о наркоте, в которой чувак всё пел, как он не чувствует своего лица, и помню, я подумал о том, сколько людей в этом клубе разделяют его проблему (отчего-то я был уверен, что эффект веселья там достигался не только алкоголем). Я и сам в какой-то степени его понимал: рука моего собеседника лежала у меня на бедре, но я её толком не чувствовал, а почувствовал только тогда, когда он сжал мою ладонь и потянул меня в сторону от барной стойки.        Он был чуть ниже меня, но сильный – это я понял, когда уже в коридоре он затолкал меня в туалет. Неожиданно яркое освещение ослепило меня на минуту, веки сомкнулись. Я оказался прижатым к прохладной гладкой стене, а когда раскрыл глаза, то наконец увидел, как он выглядит.        В холодном белом свете уборной он оказался другим, не таким, как в темноте клуба. От близости его жирноватой, пористой кожи, от вида редких усов, опьянённого взгляда и спиртного дыхания меня замутило, я отклонился, а он, очевидно приняв это за игру, схватил меня за шею и поймал мой рот своим, из которого так стремительно выполз язык, что я моментально почувствовал рвотный позыв.        Резко его оттолкнув, я пошатываясь вышел из уборной, на ощупь по коридору и скорее на улицу, где в двух шагах от входа меня тут же стошнило прямо на лестнице – к счастью, не на неё, а куда-то вниз, за перила, – и как только я думал, что это всё, стошнило ещё раз. Я бессильно опустился на ступеньки.        Не знаю, сколько я там просидел, хватая ртом воздух, словно какая-то рыбёшка, выброшенная на сушу. Это было отвратительно. Мужчины в целом были отвратительны, и я вдруг удивился, как не замечал этого раньше. Как кто-то из них мог представлять романтический интерес, не только мой, но вообще – как это в принципе было возможно, для других мужчин, и для женщин тоже – о да, особенно для женщин? Все ли мы так неприятны? И я тоже? Я вмиг себе опротивел от этих мыслей. Мне вдруг показалось почти невозможным, чем-то даже фантастическим, что однажды меня привлекал человек моего пола, что его лицо мне было милее всего в мире, что я мог хотеть его тело, и меня ничто в нём не отталкивало, даже самые интимные его части. Вероятность того, что это повторится с кем-то ещё, была даже не нулевой, она была отрицательной.       Пока я сидел там, пытаясь прийти в себя, ко мне несколько раз подходили, заботливо интересовались, всё ли в порядке, нужна ли помощь. Я отвечал, что я в норме. Один молодой паренёк вернулся ко мне с бутылкой воды, молча протянул её мне и ушёл – должно быть, выглядел я правда жалко.        Той ночью я шёл домой пешком – шёл больше часа, чувствуя себя настолько премерзко, что не смел даже сесть ни к кому в такси: мне казалось, от меня несёт за версту, что я весь грязный, сальный и липкий, и мне не хотелось пачкать салон, доставлять неудобства водителю. “Видишь, до чего ты меня довёл? – мысленно спрашивал я. – Теперь ты доволен?”        Впрочем, когда я приполз домой, уже во втором часу, то оказалось, что выглядел я обычно. Немного несвежий после целого дня в одной одежде, и во рту неприятное послевкусие, но в остальном из зеркала на меня смотрел самый обычный я, а значит, чувство шло изнутри. Боба – уже почти взрослый, неожиданно бросилось мне в глаза – выбежал ко мне и озадаченно глядел на меня, но мне не хотелось брать его на руки, пока не приму душ, не смою с себя всю грязь этого вечера. Тогда я разделся, ступил в душевую кабину – и там, под тёплыми струями воды, единственной теплотой, которая была мне доступна, впервые за всё это время расплакался, а потом вышел, подготовил студию и, испытывая острую потребность зафиксировать то, как я себя чувствую, начал писать свой автопортрет, один из тех, что спустя год с небольшим окажутся на выставке.