Цена верности

      Вергилий стоял в дверном проёме. Молчание правителя было громче любого крика. Если внешне он был осанкой и холодом, высеченными из льда, то внутри, если бы кто-то осмелился посмотреть вглубь этих синих глубоких глаз, тот увидел бы бурю, смерч из шока, ярости и всесокрушающей, леденящей вины. Неро замер, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Инстинкты, выкованные в темноте подвала, кричали об одном: опасность... беги... дерись... Но тело юноши, всё ещё ноющее от побоев, было парализовано. Он помнил, с какой нечеловеческой лёгкостью Данте прижал его к стене в Фортуне, а сейчас перед ним стоял сам Король — легендарный боец, виртуозно обращающийся с клинком «Ямато». Драться было бы не просто бессмысленно, а — самоубийственно. Внутри Неро бушевал хаос. Ярость, которую он лелеял годами, сталкивалась с шокирующим осознанием: этот человек — его отец. Тот, кто не знал о его существовании. Желание выкрикнуть все свои обиды и обвинения боролось с внезапно проснувшейся, жгучей потребностью задать вопросы. Сотни вопросов. Но после того, что юноша узнал от Данте, его праведный гнев уже не казался таким уж чистым и оправданным. Вергилий медленно вошёл в комнату бесшумными шагами, что были легки, как падение снежинки. Он не смотрел на Данте, потому что весь взгляд, тяжёлый и неумолимый, был прикован к Неро — новоиспечённому сыну. Мужчина изучал каждую черту юношеского лица, каждый вздрагивающий мускул, каждый след побоев, и видел в нём себя, а также что-то совершенно уникальное, искалеченное и ожесточённое. Данте, наблюдавший сбоку, видел бурю за ледяной маской брата, и знал. Знал, что Вергилий слышал всё: слышал исповедь о заточении, о красном платье, о топоре. Знал, что близнец всё это время стоял в тени за дверью всю их беседу, и каждое слово впивалось в него острее клинков Мундуса. Именно Данте первым нарушил тягостное молчание. Голос прозвучал нарочито обыденно, будто он комментировал погоду: — Ну, вот и познакомились. Без лишних церемоний. Вергилий проигнорировал его. Вместо этого, остановился в нескольких шагах от Неро, а его пальцы, обычно лежащие на рукояти Ямато, были сжаты в бессильные кулаки по швам. — Ты, — произнёс он наконец низким и ровным голосом, но в голосе этом слышалось напряжение натянутой струны. — Ты прошёл через то, через что не должен был проходить никто. Особенно... моя кровь. Это было не оправдание, даже не просьба о прощении, а констатация чудовищного факта, который теперь навсегда лёг на его душу чёрным пятном. Ответственность, к которой Вергилий не был готов, и, к тому же, ошибка, в последствии которой его сын расплачивался годами ада. Мужчина посмотрел на стальную руку Неро, и взгляд на мгновение стал остекленевшим от отвращения — не к сыну, а к той женщине, к обстоятельствам, к самому себе. — У меня нет для тебя оправданий, — продолжил Вергилий, всё так же глядя на механическую конечность. — Никто из нас не знал. Но неведение — не искупление, — он медленно поднял глаза и встретился взглядом с Неро. В глазах Вергилия до сих пор бушевала та самая буря, что и до этого, но теперь в ней читалась не только боль, а нечто новое — безжалостная, стальная решимость. — Теперь я знаю. И теперь... мы должны решить, что делать с этой правдой. Вергилий сделал паузу, давая юноше вдохнуть: — Если у тебя остались вопросы, задавай их смело. Напряжение в комнате можно было резать ножом. Неро стоял, не в силах пошевелиться, а взгляд прилип к фигуре отца. Юноша видел не просто короля — видел человека, находящегося на грани. Внешне — лёд. Но в мельчайших деталях: в напряжённой линии плеч, в едва заметной дрожи сжатых пальцев, в глубине взгляда — сквозь щели в броне прорывалась настоящая буря. Именно это смятение, эта неприкрытая, пусть и сдерживаемая боль заставили Данте сдвинуться с места. Мужчина молча подошёл к Вергилию и положил ладонь ему на плечо. Жёстко, почти по-мужски, без намёка на сантименты, но в этом прикосновении была вся вселенная их общих тайн, боли и поддержки. И случилось невероятное. Плечо Вергилия под твёрдой ладонью Данте чуть дрогнуло, а затем... расслабилось. Не обмякло, нет — но в нём ушла та стальная пружина, что готова была вот-вот разорваться. Он не отстранился, не сделал и шага вперёд, просто позволил этому прикосновению быть, позволил ему стать якорем в бушующем море собственных эмоций. Казалось, мужчина жаждал этой опоры больше, чем воздуха. Неро наблюдал за этим молчаливым обменом, и в этот момент собственный хаос мыслей на секунду замер, уступив место ошеломлённому наблюдению. Из его горла вырвался лишь сдавленный, бессвязный звук: —Т...ты... Юноша ожидал многого: кары, холодного гнева, высокомерного равнодушия. Всё, что угодно, но не... не этого. Не сожаления в голосе, не вины в глазах, и уж точно не этой картины — могущественный Король, ищущий и находящий опору в прикосновении своего Стража. В памяти Неро всплыли обрывки прошлого, которые он когда-то слышал и намеренно отгонял, считая глупыми сплетнями. Шёпот в таверне Фортуны, когда двое пьяных лесорубов, понизив голос, обсуждали, как Страж прямо на официальном приёме в столице, куда собралась толпа зевак, при всём дворе, отошёл к трону и поправил прядь серебристых волос Короля, смахнув несуществующую пылинку с его плеча. «Слишком уж фамильярно для простого слуги», — хрипел один. «Да брось, они же братья, с детства так», — отмахивался другой. А потом — перешёптывания отдыхавших служанок у колодца, которые он подслушал случайно: «Говорят, Его Величество никого не допускает в свои личные покои, кроме него. Ни днём, ни ночью», — шептала одна. «А моя кузина, что на кухне во дворце работает, клянётся, что видела, как Страж входит к нему глубокой ночью, а выходит под утро... И вид у него бывает такой, будто он единственный во всём королевстве знает, какая на вкус вода из источника жизни», — отвечала ей другая. «Они любовники» — слух, который Неро слышал неоднократно и каждый раз отмахивался, как от невозможной, кощунственной глупости, теперь ударил его с силой очевидности. Это было не просто служебное рвение или братская верность, а напротив, была та самая, запретная, опаляющая связь, о которой шёпотом говорили в каждом углу королевства, пряча глаза и боясь произнести вслух. И сейчас, глядя на то, как Вергилий, этот символ абсолютного контроля, этот холодный идол на троне, на секунду закрывает глаза, будто впитывая силу и покой от этого простого, интимного жеста, юноша понял — это была правда. Самая сокровенная тайна королевства была правдой. И это меняло всё. Если этот человек, этот «тиран» и «чудовище» из рассказов его матери, был способен на такую уязвимость, на такую молчаливую, отчаянную потребность в другом человеке, если он позволял кому-то видеть себя без ледяной маски... то всё, что Неро знал о нём, было ложью. Или, по крайней мере, чудовищно неполной, искажённой картиной. И картина эта треснула, открывая вид на нечто бесконечно более сложное и пугающее. Ярость, всё ещё тлеющая где-то глубоко внутри, начала уступать место чему-то новому — ошеломляющему, пугающему и мучительному любопытству. Прикосновение Данте, изначально бывшее твёрдой точкой опоры, смягчилось, превратившись в едва заметное, почти инстинктивное поглаживание большим пальцем сквозь ткань сюртука. И Вергилий, этот монолит контроля, позволил себе полностью расслабиться. Плечи его под тяжестью невыносимой правды всё же опустились, а взгляд мужчины, зацепившись за потерянное, испуганное лицо сына, смягчился на грамм. Вергилий устало вздохнул, и звук этот был похож на шелест старых страниц. — Однажды... кое-кто мне сказал, — голос приобрёл нехарактерную, сухую отстранённость, — что снять напряжение можно лишь тогда, когда перестаёшь держать всё в себе. Данте на эти слова лишь улыбнулся уголком губ, ибо понял, к чему клонит брат. Он видел этот метод в действии бесчисленное количество раз — на себе. Следующим моментом они уже вышли на залитую утренним солнцем поляну за домом, где воздух был свеж и пах хвоей и влажной землёй. Данте, будто по волшебству, извлёк из сарая два тренировочных меча — тяжёлые, обитые кожей деревянные клинки, оставляющие синяки, но не смертельные. Он молча вручил по одному Вергилию и Неро. — Давай, малец! — крикнул Данте, отступая в сторону и складывая руки на груди. — Вложи всю свою ярость в этот поединок! Покажи, на что ты способен, когда не бегаешь по крышам, а стоишь лицом к лицу! Вергилий принял свой клинок с изящной, выверенной до миллиметра привычкой. Перехватил его, оценивая вес, и позволил уголку рта дрогнуть в чём-то, отдалённо напоминающем вызов. — Но учти, — голос Вергилия прозвучал ровно и ясно, — я не буду поддаваться. Этого было достаточно. Вся накопленная ярость, страх, боль и смятение Неро нашли мгновенный выход. Лицо юноши исказилось гримасой яростного вызова. — Да я тебе жопу надеру! — проревел он и, без всякой стойки или подготовки, ринулся в атаку. Поединок начался со взрыва. Это не был бой, а извержение. Неро обрушился на Вергилия не шквалом, а ураганом диких, рвущих воздух ударов. Деревянный меч юноши свистел, рассекая пространство с силой, способной перебить кости, но каждый раз он встречал лишь пустоту или же лёгкое, почти невесомое касание. Вергилий не парировал, а отклонял. Едва заметным движением запястья, точным до миллиметра, он направлял сокрушительную силу ударов Неро мимо себя, заставляя того промахиваться, кружиться на месте, терять равновесие. Глухой стук дерева о дерево отдавался в ушах Неро оглушительным грохотом, в то время как Вергилий казался недвижимым, холодным утёсом, о который разбиваются волны. — Ярость — хорошее топливо, — холодно констатировал Вергилий, отступая на сантиметр под очередным сокрушительным ударом, который просвистел в сантиметре от его плеча. — Но она слепит. Ты бьёшь по тому месту, где я был секунду назад. Тратишь силы впустую. Неро, с трудом переводя дух, с рыком ринулся в новую атаку. Он сделал ложный выпад влево, всем телом изобразив бросок, и тут же, оттолкнувшись с силой, рванул вправо, надеясь застать врасплох. Вергилий не сдвинулся с места, а меч его плавно и безошибочно описал короткую, убийственно точную дугу и встретил удар сына ровно в той точке, где он должен был достигнуть пика своей мощи, с такой невероятной предсказуемостью, что у юноши похолодело внутри. — Предсказуемо, — отрезал он. — Ты заранее смотришь туда, куда планируешь бить. Тело так и кричит о твоих намерениях. Концентрация, Неро. Не на ярости. На цели. На мне. Взбешённый, униженный до глубины души, Неро с коротким рычанием попытался использовать свою стальную руку — не для финта, а для грубой силы, чтобы просто смять, сломать эту невозмутимую защиту. Он со всей мощи обрушил тяжёлый механический кулак на меч Вергилия. Но в последний миг тот провернул своё оружие, и сталь со скрежетом и снопом искр проскользнула по поверхности дерева, едва не вырвав равновесие у самого Неро, заставив его споткнуться. — И не полагайся на грубую силу, как на костыль, — голос Вергилия приобрёл безжалостный, почти презрительный оттенок. — Противник, знающий твой главный козырь, обратит его против тебя. Механика — это часть тебя. Доведи её до ума, а не используй как таран. Поединок продолжался, превратившись в изматывающий, односторонний ритуал. Юноша, весь в поту, с лицом, пылающим от напряжения, уже не кричал, а пыхтел, кряхтел, стиснув зубы до хруста, пытаясь встроить в свои яростные атаки крупицы услышанного. Неро видел, с какой пугающей, почти скучающей лёгкостью Вергилий парировал его лучшие, самые отчаянные выпады. Это было не превосходством грубой силы, а абсолютное, подавляющее превосходство разума, опыта и тотального контроля над каждым мускулом, каждым нервом. И всё же, в самые критические моменты, когда Неро, казалось, был на грани срыва, а защита трещала по швам, Вергилий не добивал его, даже не наносил ответный удар, а создавал ловушки, подставлялся на долю секунды, показывая открытие, давая Неро возможность его увидеть и попытаться использовать. Это был не бой, а самый суровый, самый безжалостный и самый прямой урок, который Неро получал в своей жизни. И впервые его противником был не враг, не призрак матери, не мифический тиран, а его отец, который, не произнося лишних слов, учил его самому главному — выживать. Пот заливал лицо солёными струями, мышцы горели огнём, а в ушах стоял непрерывный звон от собственного тяжёлого, срывающегося дыхания и гула крови. Неро уже почти не соображал, действуя на чистом упрямстве и доходящем до предела инстинкте. Перед ним мелькал лишь едва уловимый, идеальный рисунок движений Вергилия, эта невозмутимая, безупречная защита, казавшаяся неприступной крепостью. И вот, в очередном яростном, почти отчаянном рывке, юноша не просто бросился вперёд, а сделал короткий, резкий выпад, который сам же и прервал, заставив мышцы взвыть от непривычной нагрузки, и тут же, используя инерцию обмана, развернулся на пятке, вложив в это движение всю оставшуюся силу, и нанёс диагональный удар снизу вверх. Это не было техникой, а отчаянным, яростным, почти звериным воплем его души, воплощённым в движение. И Неро попал. Деревянный клинок с глухим стуком и резким шуршанием ткани угодил Вергилию в бок, слегка порвав дорогой тёмно-синий сюртук. Юноша замер, отскакивая назад, глаза расширились от ужаса. Он только что ударил Короля, повредил его одежду... И ожидал всё что угодно — мгновенную кару, ледяной гнев, уничтожающий взгляд. Воцарилась напряжённая и звенящая тишина, что даже птицы в лесу смолкли. Вергилий не шелохнулся, лишь медленно опустил взгляд на порванную ткань на своём боку, затем поднял глаза на Неро. Лицо было невозмутимым. И эту тишину взорвал Данте, наблюдавший до этого с каменным лицом. Мужчина вдруг расхохотался, и смех этот прозвучал громко и искренне, эхом разнесясь по поляне. — Вот так! Хорош, малец! Видал?! Я же говорил! — он кричал, будто Неро только что выиграл турнир, а не нанёс урон королевскому гардеробу. И тогда Вергилий позволил себе улыбнуться — не широко, не по-братски, как это иногда выходило у Данте. Это была скупая, едва заметная улыбка, тень, скользнувшая по его строгим чертам, но в глазах, обычно холодных, вспыхнула искра — не гнева, а чего-то похожего на одобрение, на гордость. — Сочту это за твою победу, — произнёс он ровным тоном, но в голосе не было ни капли насмешки. Неро стоял, не в силах поверить. Гнев не последовал, наказания не было. Вместо этого — похвала от насмешливого Стража и... одобрение от Короля, от его отца. Чувство, странное и тёплое, начало подниматься из глубины израненной души юноши, сметая на своём пути остатки страха и недоверия. И он позволил себе улыбнуться в ответ — сдержанно, неуверенно, но это была самая настоящая улыбка. — Ну что, — выдохнул Неро, снова поднимая меч, а в голосе впервые зазвенел не вызов, а азарт. — Второй раунд? Ваше Величество?! Данте снова рассмеялся, качая головой. «Малый огонёк», — с удовлетворением подумал он. Но Вергилий, вновь приняв свою безупречную стойку, лишь холодно сверкнул на Неро глазами, в которых снова заиграли знакомые молнии. — Хорошо, — сказал мужчина, голос вновь приобрёл стальные нотки. — Но впредь не называй меня так. Их мечи сцепились с новым, уже иным звуком — не просто ярости, но и взаимного уважения. Поединок продолжился, но теперь в воздухе витало нечто большее, чем просто тренировка. Витало начало понимания. Так было сыграно несколько раундов. И с каждым новым скрежетом деревянных клинков, с каждым отбитым ударом и новым синяком, Неро чувствовал, как что-то внутри него ломается и перестраивается. Ярость, годами копившаяся в темноте подвала, и острая боль предательства медленно, будто смытая потом, отступали. В груди, на их месте, поселилась странная, непривычная лёгкость. Это было похоже на то, как если бы отнятое у него детство — все эти пропущенные игры и драки со сверстниками — вдруг вернулось к нему в этом суровом, взрослом ритуале. Вергилий не просто дрался с ним, а был безжалостным зеркалом, живым учебником. Он не атаковал непрерывно, стремясь задавить, а выжидал, провоцировал, создавая открытия, и лишь когда в глазах Неро вспыхивала искра понимания, и тот пытался применить новый, робкий приём, Вергилий обрушивался в полную силу, проверяя усвоенный урок на прочность. И когда юноша, пыхтя и стиснув зубы, всё же парировал эту атаку, в синих глазах Короля на мгновение вспыхивала та самая редкая искра одобрения. Это был их язык, на котором они начинали понимать друг друга без слов. Но в конце концов, Неро, весь мокрый и разгорячённый, с радостью уступил настойчивому предложению Данте переключиться на тренировку с манекеном. И пока юноша с яростью обрушивал на бездушное полено всю свою накопленную энергию, двое братьев отошли к небольшой, журчащей речке неподалёку. Близнецы сидели на замшелом валуне, плечом к плечу, как две части одного целого, разлученные на день и вновь соединившиеся. Тишина между ними была тёплой и живой, наполненной доверием, которое не требовало слов. Данте обнял Вергилия за плечи — рука его легла на близнеца с привычной, неоспоримой принадлежностью, сильной и уверенной. И Вергилий, к собственному вечному удивлению, не отстранился, не напрягся, а наоборот, позволил своему телу откинуться на этот живой опор, ощущая сквозь тонкую ткань сюртука не только тепло брата, но и ровный, успокаивающий ритм его сердца. — Он упрям, — тихо произнёс Вергилий, чей голос, обычно отточенный и резкий, сейчас был приглушённым и немного усталым. Он смотрел на бегущую воду, но видел перед собой яростные глаза сына. — И силён. Сырая, неотёсанная сила, но потенциал... огромен. — Да уж, с твоими генами иначе и быть не могло, — усмехнулся Данте, и смех этот был тихим и тёплым, предназначенным только для одного человека на свете. Пальцы младшего из близнецов непроизвольно сжали плечо брата, ощущая под тканью знакомое напряжение. — И с характером, чёрт побери. Вергилий позволил себе короткий, почти беззвучный выдох, в котором утонул сдержанный смех. Это было редкое, украденное у судьбы мгновение простоты. — Ему предстоит долгий путь. Образование, манеры, стратегия... всего этого он был лишён. Данте повернул голову, и взгляд, встречающий профиль брата, стал глубоким и серьёзным, теряя всю свою привычную насмешливость. — Но мы справимся, — сказал он без тени сомнения, и в этих словах была не просто надежда, а клятва, выкованная в огне их общей судьбы. Рука мужчины мягко сползла с плеча, и ладонь легла на спину Вергилия, между лопаток, в то место, где копилось всё напряжение мира. Данте начал медленно, почти незаметно водить ладонью по кругу, разминая застывшие мускулы. — Вместе. У нас теперь есть ради кого. И Вергилий, повелитель могущественной державы, закрыл глаза, полностью отдаваясь этому простому, исцеляющему прикосновению. Под ладонью брата таял не только физический зажим — таяла ледяная скорлупа, отгораживающая его от мира. В этом прикосновении была вся их история, вся боль, вся борьба и та безоговорочная поддержка, которая была его единственным и самым прочным фундаментом. Старший сделал глубокий вдох, и впервые за долгие часы его дыхание выровнялось, найдя, наконец, свой потерянный ритм в унисон с дыханием Данте. В этот самый момент идиллию нарушил Неро. Он, довольный и запыхавшийся, подбежал к реке, чтобы позвать Вергилия на очередной раунд, горя желанием «надрать ему зад» уже с применением недавно приобретённых навыков. Но слова застряли в горле. Юноша увидел их: Вергилия, расслабленно прислонившегося к брату, и Данте — обнявшего его. Их поза была такой естественной, такой интимной, что все слухи, все намёки, которые он слышал, вдруг сложились в одну неоспоримую, оглушительную картину: «Они не просто Король и его Страж. Не просто братья. Они — любовники». Но для Неро в этом не было ничего грязного или постыдного, это было просто... фактом. Ошеломляющим и меняющим всё. Вергилий, почувствовав присутствие сына, мягко, но немедленно отстранился от Данте, и маска невозмутимости вернулась на место с привычной скоростью. — Я... я готов к следующему раунду, — пробормотал юноша, отводя взгляд и чувствуя, как горит лицо. — Хорошо, — кивнул Вергилий, пользуясь моментом, чтобы перевести разговор в практическое русло. — Но сначала нужно обсудить твоё будущее. Ты вернёшься с нами во дворец. Твоё место там. Реакция Неро была мгновенной и резкой, как укол. —Нет! — вырвалось у юноши, прежде чем он успел подумать. — Я не поеду. Мой дом... — Неро запнулся, не решаясь выложить всё. Мой дом — в Фортуне. Там Кирие. Там люди, которые приняли меня, когда мне было некуда идти. Данте, видя, как напряглись оба, поднял руки в умиротворяющем жесте. — Эй, погодите. Никто не говорит, что ты должен навсегда запереться в золотой клетке, Неро, — мужчина посмотрел на юношу. — Пока Его Величество на троне, ты, как официальный принц, сможешь спокойно ездить в Фортуну. Учиться тут, учиться там. А когда разберёшься в законах и политике, сможешь сам заняться теми же Тёмными Кварталами. Но чтобы что-то изменить, нужно понимать, как всё устроено изнутри, а не просто ломать снаружи. Пока Неро слушал, взгляд его метался между их лицами. Юноша видел холодную, но справедливую логику Вергилия и гибкий, обнадёживающий подход Данте. Чувствовал груз ответственности и пугающую перспективу дворцовой жизни. Но также чувствовал и... возможность. Возможность реально что-то изменить, а не просто бунтовать. Он глубоко вздохнул, сжимая и разжимая свою стальную руку. —Ладно, — произнёс Неро тихо, глядя в землю. — Мне... мне нужно подумать. Это прозвучало не как капитуляция, а как первое по-настоящему взрослое и взвешенное решение в его жизни. И оба брата, глядя на него, понимали — его нужно уважать. Битва за доверие только начиналась.

***

Тем временем, в одном из кабинетов во дворце, царила иная, густая и тяжёлая атмосфера. Солнечные лучи, падающие на полированный мрамор пола, казалось, несли не свет, а лишь подчёркивали мрак, витающий в воздухе. Триш, Верховный Инквизитор, сидела в кресле и медленно перекатывала в длинных пальцах один-единственный пустой патрон. Рядом, опёршись плечом о стену, стояла Леди, чья поза была привычно расслабленной, но каждый мускул был напряжён, как струна. Вызов к Триш редко сулил что-то хорошее. — Интересно, — голос Триш был тихим, задумчивым, словно она разговаривала сама с собой. — Наёмники герцога Монро... Утверждали, что поймали этого... «Серебристого Вихря». Но кто-то весьма меткий предпочёл оставить их с пустыми руками. И с пустыми животами. — Инквизитор перестала катать патрон, зажала его между указательным и большим пальцем и подняла на уровень глаз, изучая на свету. — И этот «кто-то» был настолько любезен, что оставил нам визитную карточку. Женщина медленно повернулась и протянула патрон Леди. — Один-единственный. Нашли его в грязи, в двух шагах от места нападения. Видать, этот «кто-то» забыл... или не заметил в пылу погони. Как небрежно. Леди взяла патрон, но обычно бесстрастное лицо не дрогнуло, лишь зрачки расширились на долю секунды. Этого было достаточно. Патрон был уникальным: длиннее стандартного, с особым клеймом у основания. Такие делались на заказ, для пары очень необычных пистолетов — Эбони и Айвори. Их ни с чем нельзя было спутать. — Узнаёшь? — Триш не спускала с неё холодного взгляда. — В королевстве лишь один человек использует такие игрушки. Наш дорогой Страж, выходит, что-то скрывает. И что ещё любопытнее... — женщина медленно встала, подошла к столу и провела ладонью по гладкой столешнице, — у Короля вдруг появились столь неотложные дела, что он сорвался с места и умчался в неизвестном направлении, оставив все аудиенции. Очень... скоординировано. Леди, собрав всю свою волю, сделала равнодушное лицо и бросила патрон обратно на стол: — Стреляют многие. Подбросить улику — не проблема. — Не многие стреляют настолько метко, капитан, — парировала Триш, чей голос приобрёл стальной оттенок. — И не многие имеют доступ к оружейным мастерским короны. — Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию. Тёмное платье почти сливалось с сумраком кабинета. — Они планировали это с самого начала, не так ли? Выкрасть наследника из-под носа у Инквизиции. А ты... — взгляд стал пронзительным, как шило, — ...помогала им. Скрывала информацию. Отводила моих людей. Не так ли, Леди? Воздух застыл. Отрицание — было бы бесполезно перед холодной, неумолимой логикой Триш. Леди выдержала её взгляд, но в глазах не было страха, лишь та же сталь, что и в глазах оппонента: — Я служу королевству, — ответила она ровно, не подтверждая и не отрицая обвинений. — И действую в его интересах. Как я их понимаю. Иногда для этого приходится... фильтровать информацию, чтобы более ретивые слуги короны по незнанию не навредили большему. Это была не просьба о прощении, а декларация позиции. Леди работала не на Триш, а на короля, и понимание его интересов могло не совпадать с методами Инквизиции. Триш медленно кивнула, и на её губах заиграла тонкая, безрадостная улыбка. — Понимаю. Значит, так. Прекрасно, — Инквизитор повернулась и снова взяла со стола злополучный патрон, зажав его в кулаке. — Тогда передай нашему «дорогому Стражу» и его внезапно исчезнувшему покровителю... что игра стала опасной. И что у этой игры теперь есть ещё одна очень заинтересованная участница. Улики имеют свойство накапливаться. Триш направилась к выходу, оставляя Леди в звенящей тишине. Капитан гвардии тяжело вздохнула, но не от страха, а от предчувствия бури. Проблема была не в том, что Триш хочет трон, а в том, чего она хотела на самом деле. Что Триш может сделать против Короля? Прямо — ничего. Она не полководец, чтобы поднять мятеж, и не аристократка, чтобы плести заговор знати. Сила Триш — в информации и в безжалостной эффективности. А мотивация... её мотивация была страшнее любой жажды власти. Это была жажда признания. Она — живое напоминание о самом тёмном часе братьев. Результат безжалостных экспериментов Мундуса, инструмент, вылепленный по образу матери близнецов, чтобы подобраться к ним вплотную и убить. Они раскрыли обман, но не убили её. Вместо этого, хоть и после уговоров Данте, позволили ей остаться, использовать её таланты на благо короны. Вергилий, будучи прагматиком, видел в ней идеальный инструмент. Данте — вечную тень прошлого. И Триш, холодная и расчётливая, годами пыталась стереть клеймо «оружия». Она выкорчёвывала заговоры, добывала секреты, её инквизиция была безжалостным, но эффективным механизмом. Триш делала всё, чтобы её ценность стала неоспоримой. Чтобы взгляд Вергилия, скользя по ней, видел не призрак Евы и не творение врага, а верную и эффективную слугу. Чтобы Данте перестал смотреть на неё с той лёгкой, почти незаметной усмешкой, с которой смотрят на опасный, но прирученный дефект. Триш хотела того же, что получила Леди — места в том узком кругу доверия, которое составляли только двое: Король и его Страж. Леди, честный солдат, никогда не скрывавшая своих мотивов, получила это почти сразу. А Триш, несмотря на всю свою полезность, всегда оставалась за дверью. И сейчас Триш вновь осознала — её снова не посвятили в план. В самый важный, самый личный для них план, связанный с их кровью. Они предпочли довериться Леди, но не ей. Этот патрон стал не просто уликой, стал символом её вечного отчуждения. Леди понимала это, ибо видела не просто соперницу по службе, а глубоко травмированную женщину, которую братья, сами того не желая, своей замкнутостью и недоверием загнали в угол. И угроза исходила не от злобы Триш, а от её отчаянного, вывернутого наизнанку желания... быть принятой. Что, возможно, было гораздо страшнее сознательной злобы. Впервые за долгие годы совместной службы, сквозь привычное соперничество, Леди почувствовала не раздражение, а нечто похожее на жалость и странное понимание. Они с Триш были двумя сторонами одной монеты — обе сильные, обе незаменимые, обе служащие короне. Но если Леди, с её прямотой солдата, нашли своё место в этой системе и даже крупицу доверия, то Триш вечно оставалась в подвешенном состоянии — между молотом прошлого и наковальней вечной подозрительности. «Чёрт возьми, — пронеслось в голове Леди с нехарактерной для неё горечью. — Мы могли бы быть союзниками. Настоящими». Ей вдруг страстно захотелось схватить Триш за плечи, встряхнуть и сказать: «Остановись! Ты сражаешься не с нами, а с призраками. И ты проигрываешь самой себе». Но Леди знала — это бесполезно. Любая попытка заговорить с Триш на таком языке была бы воспринята как слабость, как насмешка или, что хуже, как унизительная жалость. Доверие нельзя было требовать или предлагать, как милостыню. Его можно было только заслужить. И Триш, в своём отчаянии, выбрала для этого самый разрушительный путь. И потому Леди лишь молча смотрела ей вслед, с тяжёлым чувством на душе, в котором смешивались тревога, досада и тень той самой беспомощности, что она читала сейчас в уходящей спине Инквизитора. Она бы помогла. Но как подать руку тому, кто видит в любой протянутой ладони угрозу или оружие?

***

Дверь кабинета закрылась за Триш с мягким, но окончательным щелчком. Она не пошла по коридору, а на мгновение замерла в сумраке, пальцы сжимали злополучный патрон так, что он впивался в кожу. «Они снова меня исключили». Мысль была острой и привычной, как жало скорпиона. Но на смену обиде приходил холодный, ядовитый анализ. Притащить мальчишку к его ногам? Нет. Король увидит в этом вызов, посягательство на его кровь, на его право решать. Она знала Вергилия. Гордыня этого человека не позволила бы простить такое вторжение, даже если бы результат был ему выгоден. Наказание последовало бы неминуемо. Взгляд Инквизитора упал на патрон. «Бархатный Ворон». Данте. Всегда Данте. Тот, кто действовал из чувства, из какого-то наивного милосердия, нарушая стройные, жёсткие линии порядка, которые она помогала выстраивать. И здесь в душе Триш шевельнулось то самое отвращение: к хаосу, к Мундусу. Тот хотел разрушения, а не власти. Мундус сломал жизнь не только ей, но и другим, похожим по внешности и комплекции женщинам, вынашивая свой план «Б», если падёт. Цель была проста: создать копию матери близнецов, а на деле — безжалостную, расчётливую убийцу, которая должна была уничтожить всё наследие Спарды. Если Мундус не сможет получить абсолютную власть, значит никто не получит. Несколько женщин пережили ряд ужасных пластических операций. Многие погибли, а те, что остались, проходили боевое обучение. Триш была единственной, кто прошёл. Была, словно кукла без прошлого, без желаний, без лица. Но Вергилий и Данте... они дали ей и то, и другое, и третье, дали ей цель, чистую, ясную, как клинок: служить новому королевству, выжигать старую скверну. В их лице она впервые обрела не просто функцию, а идентичность. Инквизитор — защитница порядка. Та, кто не даёт призракам прошлого — её собственного прошлого — ввергнуть мир в новый хаос. И что она видит теперь? Данте, её союзник в этой войне, тайком кормит тех самых крыс, что плодятся на руинах мира Мундуса. Он сеет тот самый хаос, с которым они боролись плечом к плечу! И называет это милосердием. Видела Триш «милосердие» Мундуса — это была слабость, разложение, растянутая агония. Женщина повертела патрон в пальцах и медленно, целенаправленно убрала его в складки платья, а затем спустилась в подземелья дворца, где воздух был густым и влажным, а единственным светом служили факелы, бросающие тревожные тени на каменные стены. Запах страха, пота и металла висел здесь постоянно. Она остановилась перед массивной дверью одной из камер. За ней содержались те самые пленники из дома Орландо — несколько стойких, но уже сломленных духом слуг и охранников, которые упорно молчали. Триш не испытывала к ним ни гнева, ни жалости, ведь они были проблемой, которую требовалось решить. Информация — ключ к стабильности. Инквизитор вошла. Двое её людей, безликих и молчаливых, как и она сама, стояли по стойке «смирно». Пленник, прикованный к стулу, поднял на неё взгляд, полный ненависти и страха. Триш не стала тратить время на угрозы, лишь подошла ближе. — Граф Орландо арестован, его дело закрыто, — голос был ровным и безразличным. — Ваша лояльность ему более не имеет смысла. Она лишь продлевает ваши страдания без какой-либо цели. Женщина сделала паузу, давая словам просочиться в сознание пленника: — Но ваша лояльность может перейти на службу короне. Скажите мне, с кем ещё был связан Орландо. Кто стоял за покушением на Короля? Один лишь он был недостаточно умён для такого. Пленник плюнул ей под ноги, на что Триш даже не моргнула. — Очень хорошо, — тихо сказала женщина и кивнула одному из своих людей. То, что последовало, было не зверской пыткой, а методичным, холодным, почти хирургическим процессом. Люди Инквизитора работали с ужасающей эффективностью, не проявляя ни злобы, ни удовольствия. Они не ломали кости — они воздействовали на нервы. Не калечили — причиняли невыносимую, чистую боль, не оставляющую следов. Триш наблюдала с совершенным безразличием. Это была просто... работа. Необходимая процедура по обеззараживанию раны на теле государства. Через час у неё были имена. Не все, но цепочка начала вырисовываться. Герцог Монро, тот самый, чьи наёмники попытались похитить Неро, был лишь одним из звеньев. Были и другие, более мелкие, но оттого не менее опасные аристократы, недовольные политикой Вергилия. Выйдя из камеры, Триш отдала тихие, чёткие распоряжения: — Арестовать всех, чьи имена в этом списке. Имущество конфисковать, семьи — под стражу для допроса. Действовать быстро и тихо. Она поднялась из подземелья обратно в свои покои и села за стол взяв перо, затем начала составлять подробный отчёт для Вергилия. В отчёте не было ни намёка на упрёк или обиду, только сухие факты, имена, доказательства и список принятых мер. «Пусть он видит, — думала Триш, выводя чёткие строки. — Пусть видит, что пока он и его Страж решают свои личные драмы, именно я стою на страже его власти. Именно я выжигаю измену у него под носом. Они могут не доверять мне свои сердца, но они будут вынуждены доверить мне безопасность своего трона. И тогда... тогда они увидят. Они начнут доверять». Инквизитор запечатала отчёт своей личной печатью. Следующий шаг требовал тонкости, а не грубой силы. Но теперь она была готова и к этому. Сначала — долг. Всегда сначала — долг. А признание... оно придёт потом. Оно должно было прийти.