Цена верности

      Солнце стояло в зените, окрашивая Фортуну в яркие, почти идиллические тона. Воздух был наполнен привычными звуками и запахами: стуком топоров, запахом свежеспиленного дерева и хлеба из пекарен. Идиллию нарушил далёкий, нарастающий стук копыт и грохот колёс по булыжной мостовой. На горизонте показалась карета, но не простая повозка, а угрюмая, величественная конструкция из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, с занавешенными окнами. Её запрягала четвёрка вороных лошадей безупречного сложения. На дверце красовался герб — стилизованный демон и дракон, символ династии Спарда. Королевский экипаж. В Фортуне, этом оплоте почитания Спарды, замерло всё. Люди высыпали из домов и мастерских, застыв с открытыми ртами. За последние двадцать лет Король лично не появлялся здесь ни разу. Образ Его Величества был чем-то далёким, почти мифическим, воплощением власти где-то там, в далёкой столице. Это внезапное появление здесь, в их глуши, могло означать только одно — нечто чрезвычайное: Война? Катастрофа? Карательная экспедиция за укрывательство «Серебристого Вихря»? По толпе пробежала волна испуганного шёпота. Карета с грохотом подкатила к центральной площади и замерла. Кучер, суровый гвардеец в латах, спрыгнул с козел. Мгновение ничего не происходило, и напряжение достигло пика. Затем дверца отворилась изнутри. И на ступеньку, а затем и на пыльную землю Фортуны, ступил юноша. Неро. На площади воцарилась оглушительная тишина. Люди не верили своим глазам, ведь два дня назад он исчез. Ходили слухи, что его схватили, что он мёртв, что Король покарал своего мятежного подражателя. А теперь он стоял перед ними — живой и невредимый, но не тот яростный, дикий «Вихрь» в потрёпанной одежде. Серебристые волосы юноши были чисто вымыты и аккуратно убраны, на нём был простой, но качественный дорожный плащ, а лицо, хоть и помятое следами недавних побоев, дышало незнакомым достоинством и странным, непривычным спокойствием. Он вышел из кареты Короля, но не как пленник, а как... пассажир. Из толпы, ломая оцепенение, выскочила девушка с добрым, но исстрадавшимся лицом. — Неро! Это была Кирие. Она, не помня себя, бросилась к нему, и юноша, сам того не ожидая, широко раскрыл объятия, прижимая её к себе с силой, в которой смешались тоска, облегчение и боль. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Девушка дрожала, прижимаясь к его груди. — Я думала... я думала, тебя схватили... что с тобой что-то случилось... — шёпот Кирие был полон слёз. Неро медленно отстранился, положив руки ей на плечи. Взгляд был серьёзным, твёрдым, но в глубине глаз плескалась буря новых, невысказанных чувств. — Кирие, — произнёс он тихо, но чётко, так, чтобы слышала только она. — Мне многое предстоит тебе рассказать. Юноша окинул взглядом ошеломлённую, молчаливую толпу, чувствуя на себе десятки глаз, полных страха, недоверия и вопроса. Затем его взгляд вернулся к девушке: — Всё... всё изменилось. Но я здесь. И я жив. В этих словах не было прежней юношеской ярости, была лишь тяжесть взрослой ответственности и обещание сложного разговора, который только предстояло начать. А королевская карета позади него молчаливо напоминала всем, что жизнь Фортуны и самого Неро перевернулась в одно мгновение.

***

Занавески на окнах кареты были плотно задёрнуты, отсекая внешний мир и оставляя внутри лишь мягкий, золотистый полумрак, проникающий сквозь дорогую ткань. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим кожей, воском и едва уловимым, знакомым ароматом — смесью дорогого мыла Вергилия и металла, и кожи, что всегда витал вокруг Данте. Оставшись одни, они сидели напротив друг друга. Первым движением было простое, почти рефлекторное сплетение пальцев: их руки встретились, сцепившись в тугой, немой замок. Вергилий смотрел на Данте, и обычно ледяной взгляд был тёмным и бездонным, словно омут. — И ты так просто его отпустишь? — нарушил тишину Данте, чей голос прозвучал приглушённо в маленьком пространстве. — Я дал ему время всё обдумать, — ответил Вергилий, слегка сжимая пальцы брата своими. — А потом... Пошлю кого-нибудь за ним. Старший из близнецов произнёс это с обычной, царственной уверенностью, но в глазах читалось нечто иное: не терзание, а понимание необходимости этого шага. Затем он медленно, почти невесомо, подался вперёд, пока его лоб не коснулся лба Данте. Длинные серебристые пряди смешались. Вергилий закрыл глаза, и в этом простом жесте была такая оголённая, неприкрытая усталость и потребность, что Данте ахнул про себя. — Эй, мы же и так всё это время были вместе, братишка, ты чего? — голос младшего стал тише, грубее от нахлынувшей нежности. Он приподнял руку, и тёплые, шершавые от клинков и тренировок пальцы мягко легли на щёку близнеца, поглаживая высокую скулу. — Но не могли позволить большего, — выдохнул Вергилий, и это прозвучало и как признание, и как оправдание. И тогда он сам, без всякого намёка или игры, закрыл последние сантиметры между ними и прижал свои губы к губам Данте. Поначалу поцелуй был невесомым, почти исследующим — просто тёплое, влажное прикосновение, дрожь взаимного разрешения. Но долгое воздержание и груз пережитого за эти дни не выдержали такой хрупкой преграды. Почти сразу же нежность сменилась жадностью. Поцелуй углубился, стал настойчивым, властным, а их руки разомкнулись, чтобы найти друг друга. Пальцы Вергилия вцепились в плечи Данте, сжимая ткань его плаща, впитывая твёрдость мускулов под ней. Данте ответил ему тем же, одной рукой всё так же лаская лицо брата, а другой опускаясь на его бедро, с силой прижимая к сиденью, стирая любое расстояние. Они дышали в унисон, прерывисто и тяжело, отчего воздух в карете стал густым и горячим. Данте оторвался на секунду, чтобы перевести дух, а губы опустились на сомкнутые веки Вергилия, оставляя там лёгкие, обжигающие поцелуи, чувствуя, как под тонкой кожей вздрагивают ресницы. Вергилий издал тихий, сдавленный звук, а собственные руки скользнули под плащ Данте, нащупывая рельеф спины через тонкую ткань одежды. — Путь отсюда до дворца отнюдь не быстрый, Данте, — прошептал Вергилий прямо ему в губы, и в этом низком, ровном голосе прозвучал откровенный, неприкрытый вызов и приглашение. Данте всё понял. Брат не просто хотел его. Он хотел его здесь. Сейчас. Без церемоний, без ожидания уединения покоев. В этом колеблющемся мире кареты, за тонкой стенкой от целого мира, который они только что покинули. — Отличный план, — голос прозвучал низко и счастливо, без упрёка, только тёплое, счастливое согласие и знакомый огонь. — Только давай потише. А то кучер подумает, что мы там королевские регалии роняем. Младший снова поймал губы близнеца в поцелуй, уже более уверенный, более властный, в то время как руки начали расстёгивать пуговицы на изящно сшитом дублете Вергилия, жаждя прикоснуться к коже, почувствовать ровный стук его сердца, доказать себе, что они оба живы, они здесь, и они принадлежат друг другу несмотря ни на что. Карета дёрнулась и плавно тронулась с места, как раз в тот миг, когда пальцы Данте наконец справились с последней застёжкой на дублете брата. Ткань расступилась, обнажив тонкую рубашку и бледную, почти фарфоровую кожу под ней. Лёгкий толчок заставил их тела на мгновение теснее прижаться друг к другу. — Ого, а поездка-то обещает быть с ветерком! — пошутил Данте, чьё дыхание стало горячим и неровным. Он не стал медлить, снова найдя губы близнеца в жадном, глубоком поцелуе, в котором чувствовался вкус долгого воздержания и взрывного облегчения. Вергилий ответил ему с той же ненасытностью, а руки, обычно такие точные и сдержанные, теперь срывали с Данте плащ и принялись за застёжки его походной куртки. В этом не было спешки отчаяния — это был медленный, намеренный ритуал разоблачения. Каждый расстёгнутый ремень, каждый сброшенный на пол кареты предмет одежды был жестом доверия и владения. Вскоре грубая ткань куртки Данте уступила место тёплому, живому телу, покрытому старыми шрамами и твёрдыми мускулами. Вергилий провёл ладонями по его спине, ощущая под пальцами каждую знакомую впадину и выпуклость, каждый вздрагивающий нерв. Прикосновения были твёрдыми, исследующими, почти требовательными. Данте, в свою очередь, откинул полы дублета и рубашки Вергилия, обнажая его торс, и пальцы скользнули по рёбрам, по плоскому, напряжённому животу, заставляя кожу под ними покрываться мурашками. Он наклонился, чтобы его губы сменили прикосновение пальцев — горячие, влажные поцелуи легли на ключицу Вергилия, затем на грудь, он задержался у соска, лаская его языком, пока тот не затвердел, вызывая у Вергилия сдавленный, хриплый стон, который он тут же подавил, прикусив губу. — Не молчи, — прошептал Данте ему в кожу низким и густым от желания голосом. — Я хочу слышать тебя. В ответ Вергилий вцепился пальцами в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее. Это было разрешением. Данте продолжил свой путь, оставляя на безупречной коже брата тёмно-розовые, почти багровые отметины — на ключице, затем на плече и у самого основания шеи, там, где их скроет высокий воротник. Каждый след был немой клятвой, заявлением: «Ты мой. И я твой. И ничто этого не изменит». Вергилий, теряя остатки контроля, ответил ему тем же. Его зубы вонзились в мускулистое плечо Данте, не больно, но ощутимо, оставляя свой собственный, мгновенно алеющий след, а губы и язык исследовали изгиб шеи, впадину у ключицы, и каждый этот жест, лишённый привычной холодности, был наполнен такой яростной, концентрированной нежностью, что у Данте перехватывало дыхание. Они не говорили. Ритмичный стук колёс и тяжёлое, прерывистое дыхание стали их единственной музыкой. Мир сузился до тёмного, качающегося пространства кареты, до запаха их тел, смешанного с ароматом кожи и пота, до жара обнажённой кожи, прижимающейся к коже в попытке стереть все границы. Это было подтверждение их связи, единственное лекарство от всей боли, страха и неопределённости, что принесло с собой появление Неро. Они нашли это лекарство здесь, в движущемся убежище, за плотными шторами — в прикосновениях, в шёпотах, в полной, безоговорочной отдаче друг другу. Одежда беспомощной грудой лежала на полу кареты, а их мир всё ещё сужался. Вергилий, движением плавным и исполненным несомненной власти, переместился, устроившись на коленях Данте, из-за чего их твёрдые и горячие возбуждения на мгновение лишь коснулись друг друга, скользнув по вспотевшей коже, — но этого легчайшего соприкосновения хватило, чтобы из их глоток вырвался синхронный, тихий, почти стонущий вздох, потерянный в стуке колёс. Данте откинул голову назад, размещая руки на бёдрах брата, и он посмотрел на него снизу вверх. Во тьме глаза младшего из близнецов светились, и в них читался немой, последний проверочный вопрос, полный заботы и желания: «Ты точно хочешь именно этого? Здесь? Именно так?» Ответ не заставил себя ждать. Вергилий наклонился так, чтобы его губы сомкнулись на нижней губе Данте — не для поцелуя, а для властного, ощутимого укуса. Он прикусил её, заставив того вздрогнуть, а затем принялся медленно, почти задумчиво посасывать и оттягивать её, наполняя острый укол боли сладким послевкусием. Так выглядел ответ на их тайном языке: «Да. Именно этого. Я жажду этого. Но помни — это лишь аванс. Позже, когда мы будем в безопасности, я отыграюсь сторицей, и ты не сможешь сдвинуться с места, не вспомнив меня в каждом мускуле». Чтобы не осталось ни капли недопонимания, ладонь Вергилия опустилась на округлость ягодицы Данте, сжимая её с такой силой, что в мышцах заиграла приятная боль, а короткие, ухоженные ногти слегка впились в кожу, оставляя обещание будущих отметин. В ответ Данте прошептал его имя — не «Верг», а полное, «Вергилий», — и это звучало как молитва и вызов одновременно. Ладонь скользнула вверх по спине брата, вдоль позвоночника, прочерчивая пальцами медленную, чувственную линию от копчика до самой шеи. Кожа под этим прикосновением вздрагивала, покрываясь табуном мурашек, а тело Вергилия выгнулось навстречу, словно цветок к солнцу. Свободная рука Данте потянулась в сторону, в складку между сиденьем и стеной кареты, где их привычка всегда быть начеку заставляла прятать маленький пузырёк с маслом — безотказный и молчаливый союзник в таких внезапных моментах уединения. Он нашёл его на ощупь, и ловкие пальцы, дрожащие уже не от нервов, а от предвкушения, сняли крышечку. Мужчина вылил немного прохладной жидкости на свои пальцы, и первым прикосновением была нежность. Данте снова обнял Вергилия, прижимая его к себе, и одновременно его смазанные пальцы нашли цель — не для вторжения, а для подготовки, для ласки, медленной и терпеливой, растягивающей мгновение до предела. Каждое круговое, вкручивающееся движение был одновременно заботой и соблазном, вопросом и ответом. Вергилий замер на коленях брата, дыхание стало глубоким и ровным, но каждый вдох сбивался, когда пальцы Данте находили нужный угол, нужное давление. Он уронил голову ему на плечо, и собственные руки сжались на спине брата, впиваясь в напряжённые мускулы. Это была их древняя, немая симфония — где одно движение, один вздох, один вздрагивающий мускул говорили громче любых слов. Вся вселенная свелась к кончикам пальцев Данте и той хрупкой, сокровенной территории, которую они с такой бережностью исследовали. Не было спешки, не было животного напора — только ритуальная, почти священная подготовка. Каждое движение пальцев Данте внутри брата было воплощением трепетной, выстраданной любви к этому сложному, надменному, единственному человеку. Он двигался медленно, с гипнотической аккуратностью, сначала один палец, скользящий и кружащий, разминающий напряженные мышцы, заставляя их расслабиться и принять его, затем второй, растягивая, но не причиняя боли. Взгляд не отрывался от лица Вергилия, вылавливая малейшую тень дискомфорта, но видел лишь тяжелые веки, полуоткрытые губы и выражение глубокого, почти трансового сосредоточения. И тогда эти пальцы, знающие каждую тайну этого тела, нашли ту самую, чувствительную точку внутри. Данте надавил на неё — не резко, а с выверенной, безжалостной нежностью. Тело Вергилия вздрогнуло, как от удара током, а из его глотки вырвался сдавленный, обрывающийся звук. Он бессознательно вжался лбом в плечо Данте. Пока пальцы продолжали свою терпеливую, развратную работу, Данте губами отвлекал брата. Рот был занят тихим поклонением: оставлял лёгкие, как дуновение, поцелуи вдоль линии челюсти Вергилия, заставляя того поворачивать голову, подставляя шею; приникал губами к пульсирующей вене на её боковой поверхности, чувствуя под кожей бешеный ритм сердца; спускался ниже, к ключицам, очерчивая их контур кончиком языка, кусая легонько, оставляя временные розовые следы на фарфоровой коже. Свободная рука тоже не бездействовала — скользила по спине Вергилия, ладонью вырисовывая широкие, успокаивающие круги, затем опускаясь ниже, чтобы сжать и помассировать упругие мышцы его ягодиц, ещё сильнее прижимая его к своим пальцам. Данте чувствовал, как тело брата постепенно тает в его руках, теряя всякую жёсткость, превращаясь в податливую, дышащую глину. Вергилий был полностью беспомощен перед этой атакой нежности. Даже не мог ничего поделать, кроме как тереться своим возбуждением, твёрдым и горячим, о такой же напряжённый член Данте. Эти медленные, беспорядочные толчки бёдер были не столько целенаправленным движением, сколько инстинктивной, отчаянной попыткой облегчить нарастающее внутри давление, найти хоть какое-то трение, точку опоры в этом водовороте ощущений. Это был немой язык его тела, говоривший: «Мне нужно больше. Дай мне больше. Я твой». И Данте, чувствуя эту безмолвную мольбу, отвечал на неё углублением ласк, новым, более настойчивым нажатием изнутри и долгим, влажным поцелуем в основание горла, заставляя Вергилия выгибаться ещё сильнее. И тихие стоны сливались с грохотом колёс в единый, сокровенный саундтрек их любви. Затем Данте, чьи пальцы знали тело брата как собственное, медленно, с гипнотическим терпением, ввёл третий палец. Он не просто растягивал, а разминал изнутри каждое упрямое мышечное волокно, заставляя их не просто подчиниться, а раскрыться, принять, возжелать этого вторжения. Движения были одновременно методичными и ласковыми, без малейшей доли грубости, лишь с бесконечным пониманием пределов и возможностей этого гордого, сдерживающего себя тела. Язык, горячий и влажный, прошёлся по шее Вергилия, от мочки уха до ключицы, оставляя за собой блестящий, чувственный след, который тут же охлаждался на воздухе, заставляя кожу покрываться мурашками. Вергилий, теряя последние остатки самоконтроля, издал глубокий, сдавленный стон, рождённый где-то в самой глубине его груди. Данте поймал этот звук своими губами, захватив его рот в глубоком, властном поцелуе. Их языки сплелись в медленном, сладком бою, который был отражением того, что происходило ниже, — взаимное проникновение, взаимное растворение. Ещё через пару минут, убедившись, что тело брата полностью готово и откликается на каждое прикосновение волной расслабления и скрытого трепета, Данте медленно извлёк пальцы. На прощание он чуть задержался у самого входа, подушечками пальцев совершая лёгкие, вибрирующие круговые движения, вызывая у Вергилия последнюю, прерывистую волну наслаждения, заставившую его всем телом прижаться к Данте. — Приподнимись, — прошептал младший из близнецов прямо в его губы таким низким и хриплым от сдерживаемого желания голосом, в котором слышалась лишь мягкая, но непреклонная просьба. Это было обещание большего, обещание завершения. Данте ждал терпеливо, пока Вергилий, его могущественный Король, на чьём лице читалась смесь страсти, нетерпения и тени робкой уязвимости, приподнимется на коленях. Тело вытянулось в изящной, напряжённой дуге, освещённое редкими полосками света, пробивающимися сквозь шторы. И тогда Вергилий начал опускаться. Это было бесконечно медленное, невероятно осознанное движение. Каждый сантиметр, каждый миллиметр продвижения вниз был наполнен таким напряжением и такой нежностью, что воздух в карете, казалось, застыл. Данте, не отрывая от него взгляда, твёрдо держал его за бёдра, впиваясь пальцами в упругие мышцы, но не для того, чтобы торопить, а чтобы направлять, поддерживать, быть якорем в этом море подавляющих ощущений. Он чувствовал, как тело брата постепенно, неумолимо принимает его, обволакивает его пылающей жаром плотью, и собственное дыхание перехватило от почти невыносимой интенсивности происходящего. Это было окончательное стирание всех границ, возвращение к целостности, которую они обретали только друг в друге. Момент совершенного слияния, выходящего за рамки простого физического акта. Когда Вергилий, наконец, опустился полностью, приняв его до конца, в карете воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, синхронизированным дыханием. Они замерли, и в этой паузе было больше интимности, чем в любом движении. Их тела стали единым целым, их взгляды, встретившись в полумраке, говорили о бездонном океане доверия и любви, который был глубже любой страсти. Затем тишину разорвали. Братья вцепились друг в друга с голодной, почти отчаянной силой. Руки сжимали спины, впивались в волосы, притягивая ближе, ещё ближе, пока не осталось и намёка на пространство между ними. Их поцелуй был не столько поцелуем, сколько слиянием — жадным, влажным, безвоздушным. Зубы касались губ, кусали их, но это не было больно; это было заявлением, отметкой, подтверждением: «Ты здесь. Ты мой. Я твой». Данте позволял Вергилию диктовать ритм, полностью отдавая ему контроль. Руки скользили по спине, лаская каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу, в то время как губы и язык продолжали своё путешествие по телу близнеца. Он целовал его шею, солидный кадык, который содрогнулся под этим прикосновением. Затем приник к его груди, лаская языком твёрдый, напряжённый сосок, заставляя Вергилия выгибаться и издавать сдавленный, хриплый стон, который тут же терялся в поцелуе. И тогда Вергилий начал двигаться. Сначала это были робкие, почти неуверенные покачивания бёдрами, будто он изучал новые, огненные ощущения, разливающиеся по его жилам. Данте не торопил его, лишь тихо, ободряюще шептал ему в ухо сломанные, нежные слова, а руки лежали на его бёдрах, мягко направляя, но не подталкивая. Но очень скоро осторожность начала таять, сгорая в разгорающемся пламени. Движения становились увереннее, амплитуда — шире, ритм — быстрее. Вергилий поднимался и опускался, и каждый раз, когда он опускался, Данте чувствовал, как его собственное сознание затуманивается от волн наслаждения, исходящих от точки их соединения. Он отвечал брату, начиная мягко подаваться бёдрами навстречу, входя в него чуть глубже с каждым движением, находя тот идеальный, сокровенный угол, который заставлял глаза Вергилия закатываться, а пальцы впиваться в плечи Данте с силой, оставляющей синяки. Их танец стал идеальным дуэтом. Движения Вергилия сверху и встречные толчки Данте снизу слились в едином, сладостном ритме. Скрип колёс и стук копыт слились с их тяжёлым дыханием, хриплыми стонами и влажными звуками их тел. Данте притянул его для нового поцелуя, и этот поцелуй был уже другим — глубоким, полным безграничной нежности, резко контрастирующей с яростным ритмом их бёдер. Он смотрел в синие глаза брата, тонущие в море наслаждения, и видел в них не только страсть, но и ту самую, редкую, незащищённую любовь, которую Вергилий показывал только ему. — Ты всё для меня, — прошептал Данте, разбивая все их немые договорённости, но голос дрожал от переполнявших его чувств. Это стало последней каплей. Вергилий, услышав это, издал низкий, сдавленный крик, тело затряслось в мощной, долгой волне оргазма. Он напрягся, из-за чего внутренние мышцы судорожно сжали Данте, и это пульсирующее тепло стало сигналом, спусковым крючком для него самого. С тихим, прерывистым стоном он последовал за братом, отпуская в нём волну жара и блаженства, которая смыла все мысли, все тревоги, весь мир. Они рухнули друг на друга, беспомощные и опустошённые, их тела, слипшиеся от пота, всё ещё дрожали мелкими судорогами. Данте, тяжело дыша, мягко прижал Вергилия к себе, чувствуя, как его сердце бешено колотится о его собственную грудь. Он прижал губы к влажным волосам брата и снова, уже тише, прошептал: — Я люблю тебя. И на этот раз, в полной, безмолвной тишине, наступившей после бури, он почувствовал, как губы Вергилия прикоснулись к его ключице в беззвучном, но столь же искреннем ответе.

***

Карета с глухим стуком замерла во внутреннем дворе дворца. Дверца открылась, и первым вышел Вергилий, чья осанка, как всегда, была безупречной, а лицо — невозмутимой ледяной маской. Но для знающего взгляда в его движениях была непривычная плавность, а в уголках губ — едва уловимое, почти невесомое расслабление. Данте последовал за ним, но обычная развязная походка была чуть более ленивой, а глаза под приспущенными веками светились глубоким, умиротворённым удовлетворением. Они молча кивнули друг другу и разошлись в разные стороны. Близнецы проветрили карету, раздвинув шторы ещё по пути, но тонкий, сладковатый запах кожи, пота и чего-то ещё, более интимного, ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого дерева. За этим прибытием, из окна своего кабинета, что выходило во внутренний двор, наблюдала Триш, чей острый взгляд подметил и эту странную расслабленность в плечах Вергилия, и слишком уж довольную ухмылку Данте, которую тот даже не пытался скрыть. Но вместо привычной язвительности или холодного гнева, она лишь отвела взгляд и устало, почти бесшумно вздохнула. Одиночество, всегда бывшее её уделом, в этот момент сжалось вокруг неё особенно плотно. В её кабинет постучали. Триш, не поворачиваясь, медленно произнесла: — Кто? Но дверь в ответ лишь распахнулась, без ожидания разрешения. На пороге стояла Леди. Она была в своих доспехах, но без шлема, а лицо выражало не привычную суровую отстранённость, а твёрдую, сосредоточенную решимость. — Чем обязана, капитан? — спросила Триш, не скрывая лёгкого, ядовитого сарказма. Она повернулась в кресле, складывая пальцы на столе перед собой. — Я не назначала аудиенции. Леди вошла, закрыв за собой дверь с тихим, но чётким щелчком. Она не стала подходить к столу, а остановилась посреди кабинета, взгляд был прикован к Триш. — Я знаю, чего ты хочешь, — заявила Леди прямо, без предисловий. Триш фыркнула, холодная усмешка тронула её губы. — Чего я хочу? — она сделала паузу, играя пером на столе. — У меня есть власть, положение и прекрасная работа по защите короны от таких, как ты. Чего же ещё может желать женщина на моём месте? Стакана вина по вечерам, может быть? — Доверия, — парировала Леди, и это слово повисло в воздухе, как обнажённый клинок. — Ты хочешь, чтобы они тебе доверяли так же, как доверяют мне. Триш замолчала. Пальцы сжали перо так, что костяшки побелели. Она хотела возразить, отшутиться, но слова застряли в горле. Леди была здесь давно и видела слишком много: видела, как Триш сжимает кулаки, когда планы Вергилия и Данте становились ей известны лишь постфактум; видела, как её глаза, холодные и безразличные при всех, на долю секунды вспыхивали обидой, когда её отстраняли. — Я здесь не для того, чтобы насмехаться, — голос Леди потерял стальные нотки, став почти что ровным и спокойным. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Триш медленно подняла на неё взгляд, и на этот раз в глазах не было ни сарказма, ни отторжения, лишь холодное, аналитическое любопытство. — Помочь? Ты? Не смеши, — она произнесла это беззлобно, как констатацию абсурдного факта. — Разве ты не действуешь с ними заодно? — Я действую в интересах короны, — ответила Леди, не моргнув глазом. — Но я вижу, что и ты — тоже. Просто твои методы... отличаются. И они тоже работают. К тому же, — она сделала шаг вперёд, — есть вещи, которые можешь уладить только ты. И никто другой. Она подошла ещё ближе, теперь их разделял лишь угол массивного стола. — И я, как тот, кто ближе всего подобрался к ним, вижу, какие проблемы до сих пор витают вокруг них. Проблемы, с которыми я ничего не могу поделать. А вот ты... — Леди внимательно посмотрела на Триш, — ...вполне бы себе могла. У Триш появился неподдельный, живой интерес в глазах. В них вспыхнул тот самый охотничий азарт, что двигал ею все эти годы. Но теперь он был направлен не на врага короны, а на нечто гораздо более близкое и сложное. — И что же это за проблемы? — голос прозвучал тише, она инстинктивно наклонилась вперёд. Леди обернулась, убедившись, что дверь закрыта, затем наклонилась к самому уху Триш. Шёпот был таким тихим, что едва различимым, но каждое слово было отчеканено, как клинок: ... Воздух в кабинете застыл. Глаза Триш расширились на долю секунды, в них мелькнуло стремительное осознание, смешанное с шоком и тут же спрятанное за привычной маской. То, что она услышала, было не просто проблемой — это был ключ. Ключ ко всему.