7 минут в рэперском раю

      Из комнаты чуть ли не в обнимку и за ручки вывалились Вани, и, не обращая ни на кого внимание, повалились на пол и закрыли глаза. Можно было бы в шутку сказать, что они затрахались от усталости, но они в буквальном смысле затрахались, однако весь их круг позора предпочитал молчать о последствиях их заварушки. Игра есть игра.        Через пару минут с их стороны начало доноситься сопение. Уже была довольно глубокая ночь, и естественное кардио, вкупе с этим, начало давать свои плоды. Мирон и Слава знали, что они остались последние, и, по хорошему, они могли бы просто забить и тоже отключиться, но, видимо, в обоих взыграла какая-то доселе неведомая, природная справедливость и немного интереса и желания, и они не забили. Почти при полном молчании, в котором раздавались только ворочанье и сопение Вань, и даже не крутя бутылку, они обменялись взглядами, в которых одновременно читались и вопрос и ответ, и поднялись со своих насиженных мест. При таком же молчании они по очереди направились в комнату.        Не сговариваясь, они оба шли нарочито медленно, как будто каждый оттягивал этот странный и неловкий момент, хотя оба понимали, к чему все ведет. Эпохальный батл не только поделил их жизнь на до и после, выкручивая их популярность на максимум и даже не тот факт, что они каким-то образом начали общаться; то, что действительно не укладывалось в голове, — так это то, что их невероятно тянуло друг к другу. Слава слукавит, если скажет, что не чувствовал напряженный интерес к Федорову до батла. Он не только чувствовал, но и говорил об этом. Везде, блять. Для большинства зрителей и друзей это все был большой нескончаемый прикол, но не для Славы. Слава томился как говядина в духовке, но не сутки, а годами, и это томление все нарастало и нарастало, пока все его напряжение не превратило его из охотника в волка.        Этот батл распалил его, разнежил до состояния невесомости. Жар тела напротив, которое так отчаянно старалось соприкоснуться, рвало крышу на части. И ему хотелось ответить, но по-другому; вместо этого он так отчаянно бился, что уничтожил в 5:0. Он знает, что Мирон почувствовал облегчение и жизнь в себе в этот день, и в этот момент, но он об этом не скажет. Как и не скажет об их встрече в туалете позже. Не скажет о запертой последней кабинке, и какая на ощупь дверца, если прижаться к ней лицом, — не скажет о руках и шепоте, которые гуляли по всему телу, и о том, как почти соприкоснулись плоти, он тоже не скажет. И о чем точно не хочется говорить — как быстро все это закончилось, так и не начавшись из-за того, что в туалете устроили проходной двор.        Они не заговорят об этом — ни до, ни после. Однако, сейчас, когда они растягивают момент до того, как окажутся в шкафу, Слава точно знает, что Мирон ждет продолжения банкета, он чувствует это каждой клеточкой своего пьяного и вытраханного организма. На господина Федорова у него всегда силы найдутся. Ведь он особенный, живой, самый живой из всех, кого встречал Карелин, и именно поэтому они связаны.        Мирон заходит в шкаф первым. Чувство сохранности в нем отключается моментально, когда он оказывается вблизи Карелина, и он хочет, чтобы Слава это тоже чувствовал. Он расслаблен как никогда и ждал этого момента всю ночь. Один стрельнувший взгляд из-под густых бровей в сторону Славы, и тот оказывается в шкафу за долю секунды, хлопая дверью и совершенно кладя хуй на шум, которым может разбудить оставшихся выживших. Не раздумывая, он хватает Федорова за шею своей огромной ладонью, чуть сжимает гортань, выдавливая из Мирона воздух со звуком, если прислушаться, и чокнуться — некоего подобия стона. Он воссоединяет лицо Федорова с поверхностью стены, ликуя о том, что продолжит начатое, а затем прижимает собственной грудью все его тело к дереву. Даже в темноте он спотыкается об оскал Мирона, который еле сдерживается.  — Наконец-то у меня есть легальный повод закончить начатое.        Этот шепот разрывает и въедается в перепонки, но они оба словно под кайфом, и поэтому это только распаляет ситуацию. Одной рукой Слава продолжает держать Мирона за горло, массируя пальцами кожу, которая уже покрылась легкой щетиной, а второй незамедлительно начал шариться в районе ширинки. Когда борьба с «печатью девственности» была закончена, Карелин спускает его штаны до конца вниз, и для верности еще ногой их притаптывает так, чтобы Федоров не мог сдвинуться с места. Он знает, что у Мирона стоит, даже не ощущая этого, потому что у него у самого стоит еще с тех пор, как они шли к шкафу в напряжении. По-другому и быть не может, когда они видят друг друга.        Свои штаны он умудряется спустить где-то между делом. Он прижимается к Мирону со спины так, чтобы кожа к коже, чтобы чувствовать напряжение друг друга, чтобы это ублюдское ожидание жгло им все на свете. Чуть отодвинув бедра, Карелин намеренно проезжается членом по заднице Федорова и прижимает к стене чуть сильнее. Из того выходит весь воздух, и он жарит им лица и плавит от удовольствия. Не отрываясь от тела, он покачивает бедрами, имитируя те самые движения, о которых он мечтает невесть сколько. Чуть отлипнув, Слава смотрит вниз на то, как его член идеально ложится между ягодиц Федорова, и не может сдержаться. Он прижимает пальцами член к заднице и начинает медленно надрачивать, постепенно размазывая текущую из него смазку между ягодиц. Его голова прилипла где-то между шеей и плечом Мирона, и он не сдерживает себя совершенно, когда выдыхает стон и даже не старается его глушить. Кожа под его губами покрывается мурашками, он чувствует это и видит, как покрылась гусиной кожей задница Мирона, а его истошное сопение начало сливаться с деревом.       При одном из таких дразнящих движений член Славы соскальзывает и проезжается между ягодиц. Это звучит настолько по пошлятски, что Карелин не сдерживает смешок. Мирон не сильно радуется этому жесту, поэтому показывает единственным доступным способом в его положении — он пытается лягнуть Славу задницей, но делает только хуже: член Карелина попадает ему точно между бедер. Причем встает настолько идеально, что соприкасается с членом Федорова, и от этого жеста и жестокого ожидания он скулит и пускает слюни на стену.  — Чувствуешь его? — вопрос риторический, по сути, но фиксирующий их реальность сейчас. — Сожми ножки посильнее, сладкий. — Мирон послушно сжимает бедра, а вместе с ними и член Славы, от чего он шипит ему в шею.        Двигаться Карелин начинает сразу, не давая себе возможности привыкнуть. В какой-то момент просветления он вспоминает, что у него вообще-то есть руки, и одной перехватывает Федорова поперек груди, а второй разворачивает его лицом к себе, а затем целует глубоко и рвано, сминая его рот и давя в нем стоны удовольствия, которые были спровоцированы движениями внизу. Постепенно, когда связь с сознанием Мирона установилась через рот, и он не намерен отлипнуть от Славы, потому что это было бы сродни смерти от кислородного голодания, рука Карелина плавно перетекла вниз и нашла руку Мирона на его члене, который пытался кое-как дрочить, будучи совершенно скованным. Слава сжимает своей ладонью ладонь Мирона, останавливая движение, и еле сдерживает себя, потому что Федоров впивается ему в губу от неожиданности и мычит в нее невесть что.        Чем не пожертвуешь ради того, чтобы скорректировать их темп и двигаться в унисон. После минутной заминки Карелин возобновляет движения между бедер, каждый раз чувствуя, как его головка касается поджатых яиц Федорова. К движениям внизу присоединяются движения руками, и вот они уже как волна двигаются синхронно, создавая какое-то безумное сексуальное единение между ними. Им хватает совсем немного времени для растягивания удовольствия, и они кончают почти одновременно, топя стоны в нескончаемых поцелуях, после которых абсолютное точно занемеют рты. Мирон соприкасается лбом со стенкой и пытается перевести дыхание, внезапно Слава начинает чувствовать, как его тело содрогается, и он слышит, как тот хрипло хихикает. Перегнувшись через плечо Федорова, Карелин понимает, что тот смеется от вида их коллективного творчества на стенке; он утыкается лбом в плечо Мирона и смеется вместе с ним.        Всю сперму со стены они, в итоге, вытирают Славиными шмотками, конечно же не Мироновыми. Чтобы он в собственном шкафу своей одеждой кончу оттирал — да не в жизни. Они вываливают из шкафа полуживых и плетутся в комнату, в которой Вани уже десятый сон видят, заснув почти в обнимку.        Переглянувшись, они понимают, что им бы не помешало покурить и проветрить голову после сегодняшнего нереального прикола.