Это не серьезно

— Уважаемые пассажиры! Мы прибываем в аэропорт Хитроу, температура воздуха в Лондоне плюс двадцать шесть градусов, местное время — двенадцать часов десять минут. При выходе, пожалуйста, не забывайте личные вещи. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию! По ту сторону иллюминатора раскинулся город. Серебристая лента Темзы петляла между кварталами, разрезая Лондон пополам. Стеклянные башни Сити вспыхивали в полуденном солнце, как гигантские призмы. Самолет начал снижение, и знакомые очертания становились четче — красные автобусы ползли по улицам, как игрушечные, а где-то внизу уже шумел и кипел переполненный аэропорт. Кейн прижался лбом к прохладному стеклу иллюминатора и безмолвно рассматривал родной город. Знал каждый изгиб реки, каждую улочку, как шрам на собственном теле. Он вырос здесь, среди этих серых тротуаров и вечно моросящих дождей. И хоть последние годы он появлялся дома нечасто, что-то внутри сжималось от ностальгии — по крикам чаек над Темзой, по запаху сырости после ливня, даже по вечно хмурому небу. Щелкнул замок ремня безопасности. Кейн откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, пытаясь расслабить плечи, но самолет неожиданно тряхнуло при заходе на посадку. Пальцы инстинктивно вцепились в подлокотник, а в правом боку вспыхнула знакомая боль — тупая, ноющая. Швы давно сняли, кожа затянулась неровным розовым шрамом, но травма все еще напоминала о себе в самые неподходящие моменты. Кейн медленно разжал кулаки, заставляя дыхание выровняться. Спустя десять минут лайнер с глухим гулом коснулся взлетной полосы, и пассажиров слегка качнуло вперед от торможения. Кейн открыл глаза и достал телефон — старая привычка. Включил камеру и сделал несколько снимков: серебристое крыло на фоне стеклянных корпусов аэропорта, игру света на металле. Почти на автомате открыл Instagram, загрузил фото с лаконичной подписью «Дома». Не ради подписчиков — их у него было немного, только самые близкие друзья да пара сослуживцев. Он делал это для себя. Чтобы не раствориться окончательно в казарменной рутине, не забыть под грохот артиллерии и едким запахом пороха, что за пределами армии жизнь все еще существует. Что дом — это не просто слово в отпускном рапорте. Подпись: «Дома». Он посмотрел на слово. Все еще не верилось. Все еще не отпустило.

***

Очередь на паспортном контроле растягивалась бесконечной змеей — десятки людей томились между ограждающими лентами. Воздух пропах усталостью, чужим потом и тем особым ароматом аэропортов — смесью кофе, дезинфекции и тревоги. Впереди женщина пыталась унять рыдающего малыша. Позади шумела компания студентов, их голоса звенели от предвкушения отпуска. Детский плач становился все пронзительнее, а болтовня студентов — все громче. Кейн чувствовал, как напряжение ползет вверх по позвоночнику, сжимает затылок. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много чужих эмоций вокруг. После месяцев в пустыне, где единственными звуками были ветер, гул моторов и редкие команды сержантов, этот шум был хуже выстрелов — потому что был постоянным. Он сглотнул, пытаясь разжать челюсти, и мысленно отсчитывал минуты до того момента, когда сможет оказаться в своей съемной студии в Бермондси — в тишине, наедине с собой. Дома. Если то место, где есть только кровать, холодильник и окно с видом на соседний дом, вообще можно назвать домом. Кейн переминался с ноги на ногу, сжимая ручки спортивной сумки вспотевшими ладонями. Вся его жизнь поместилась в этот небольшой мешок: пара выцветших футболок, запасные джинсы, зубная щетка, потрепанная книга американского фантаста и армейский жетон на тонкой цепочке. «Когда вся твоя жизнь умещается в небольшую коробку — ты либо живешь эту жизнь неправильно, либо не живешь ее вовсе», — эти слова Майка, его сослуживца, засели в голове занозой. Полчаса ожидания тянулись как вечность. Наконец Кейн оказался первым в очереди. Зеленая лампочка над кабинкой мигнула, приглашая войти. Он шагнул в тесное пространство, где пахло антисептиком и бумагой. — Добрый день, — коротко поздоровался Кейн, протягивая паспорт через узкую щель в бронированном стекле. Пограничник с биркой «Офицер Саймон Моллинз» — молодой парень с аккуратной щетиной и усталыми глазами — принял документ и принялся методично листать страницы. Штампы мелькали, будто страницы чьей-то чужой войны. Моллинз нахмурился, внимательно изучая несколько отметок, затем поднял взгляд на Кейна. — Мистер Тейлор, не могли бы вы объяснить цель ваших визитов в Ирак, Афганистан и Сирию? Вопрос прозвучал ровно, по инструкции, но Кейн почувствовал, как напряглись плечи. В горле пересохло. — Служба, — он прочистил горло. — Сержант военной полиции. Третий батальон. Пограничник задержал взгляд на его лице на секунду дольше обычного, словно пытаясь прочесть что-то между строк. Затем коротко кивнул. Раздался сухой щелчок печати, и паспорт вернулся через щель. — Добро пожаловать домой, сержант, — сказал Моллинз, и в его голосе промелькнула теплота, которой не было в начале разговора. Кейн кивнул, не отвечая на улыбку, и шагнул через турникет. Зона прилета кипела жизнью. Встречающие размахивали букетами, цветными шариками и самодельными плакатами с именами. Дети взвизгивали от радости, бросаясь в объятия родителей, влюбленные пары целовались, не обращая внимания на окружающих. Кейн обходил эти сцены стороной, чувствуя себя невидимкой среди чужого счастья. Его никто не ждал. Ждать было некому. И эта мысль не причиняла боли — просто констатация факта, холодная и привычная, как утренний развод в казарме.

***

Из дверного косяка торчала белая помятая кипа квитанций — счета за газ, электричество, водопровод. Кейн вытащил их, даже не взглянув на суммы, и вставил ключ в замок. Три звонких щелчка разлились по пустому подъездному холлу, и дверь отворилась настежь. Он переступил порог и сразу же вдохнул знакомый запах — пыль, которая месяцами грелась на солнце, смешанная с застарелым табачным дымом и еле уловимым отголоском ужина, приготовленного перед отъездом. Так пах его дом. Кейн медленно выдохнул, почувствовав, как плечи наконец расслабляются. Скинул сумку на пол у порога, стянул кроссовки, не утруждаясь развязывать шнурки, и босиком прошел в небольшую гостиную. На окне все еще болталась бумажная гирлянда «С днем рождения», а по углам комнаты дрейфовали наполовину сдутые воздушные шары с цифрами «25» и надписями, будто из Твиттера сатаны: «Старый пердун», «Жив? Удивлен», «С днюхой, душнила», «Скоро лысина», «25 и ни одного тиктока. Позор». — Чем ты их накачал, чертов Нико, что они за полгода не сдулись, — пробормотал Кейн, поймав розовый шар с надписью «На пенсию не собираешься?» и скептически его разглядывая. — В отличие от меня. Вид этого постпраздничного балагана раздражал до тихого бешенства, но сейчас не хотелось решать абсолютно ничего. Энергии хватало разве что на то, чтобы дышать. — Уберусь завтра, — сказал он сам себе, направляясь на кухню. Открыл холодильник — и в нос ударил резкий кислый запах. На верхней полке лежал кусок сыра, ставший отдельной формой жизни, рядом — открытая бутылка кетчупа с засохшими потеками и йогурт, срок годности которого истек еще в феврале. — Или послезавтра, — дверца холодильника захлопнулась с такой силой, что что-то упало и загрохотало внутри. Кейн вернулся в гостиную с кружкой водопроводной воды и опустился на диван. Старые пружины жалобно простонали под его весом, и в воздух поднялся небольшой столбик пыли, заставив его сморщиться. Отпуск на две недели. Четырнадцать чертовых дней тишины. Без строевых упражнений, без треска рации, без нарядов и дежурств. Без приказов, которые нужно выполнять, не задавая вопросов. Без людей, от которых нельзя отойти дальше, чем на метр. И — впервые за долгое время — без цели. Он поставил кружку на стол, облокотился, сцепил пальцы в замок и потер шею. Там, где обычно натирал воротник формы, кожа все еще была чувствительной. Выдохнул медленно, считая до пяти. «Что, блядь, я должен делать? Или наоборот — не делать?» Телефон в кармане завибрировал. На экране высветилась фотография парня с выбритыми висками, пирсингом в нижней губе и наглой ухмылкой. — Привет, засранец, — голос Кейна прозвучал устало, но в нем промелькнула неподдельная радость. — Эй, брат! Когда ты вернулся? Только не говори, что уже неделю сидишь дома и завтра улетаешь! — Я в Лондоне всего пару часов, а ты уже меня достаешь, — Кейн потер переносицу двумя пальцами, уже зная, к чему ведет этот разговор. — Не тупи, Кей, пошли со мной сегодня. Это не строевая подготовка, это просто вечеринка. Пиво, нормальная музыка, живые люди. Скидывай с себя свои уставы и пойдем отрываться. Пора проснуться и перестать быть занудой! Это был Нико — старый друг еще со школы, единственный, кто не переставал писать, пока Кейн мотался по базам. Пока Кейн учился ползать по плацу и чистить сапоги до блеска, Нико крутился в креативной тусовке, снимал рекламу для стартапов, участвовал в каких-то перформансах и периодически присылал мемы в духе «а ты точно не хочешь бросить все это дерьмо и стать нормальным?». Кейн замолчал, потому что честного ответа у него не было. Вечеринки и тусовки никогда его не прельщали, особенно те, куда ходил Нико — они часто заканчивались либо в полицейском участке, либо в ближайшем травмпункте, либо в постели с кем-то, чье имя забывалось к утру. Но, с другой стороны, казарменная жизнь так осточертела, что Кейн испуганно поймал себя на мысли: отвлечься было бы совсем неплохо. Хотя бы на одну ночь забыть о том, кто он такой. — Ну, что скажешь? — Нико не дал ему додумать. — Будут красивые девчонки. — А тебе не надоело забывать, что я не по девчонкам? — в голосе Кейна прозвучало легкое раздражение, но без настоящей злости, скорее, привычная усталость от одного и того же разговора. — Ну мало ли, — из динамика донесся издевательский смех. — Может, армия тебя перекроила обратно. Кейн поморщился и потер лоб. С Нико всегда было так — он умел найти болевую точку и ткнуть в нее с видом невинного ангела. Не со зла, просто потому что не мог удержаться. Несколько секунд тишины. Кейн смотрел на потолок, где паук сплел паутину в углу, и думал, что у того, наверное, жизнь проще. — Окей, — он провел рукой по лицу. — Один вечер. Но только не говноклуб, Нико. Я серьезно. — Кейн сделал красноречивый жест у горла, будто Нико мог его видеть. — Без твоего «арт-пространства в подвале с кислотным пуншем». И я не переоденусь в ковер, даже если это часть перформанса. Из трубки раздался хохот. — Да ты сам как перформанс, Тейлор! Просто будь красивым и небритым, этого хватит за глаза. Кейн усмехнулся, почувствовав, как впервые за неделю лицо расслабилось. — Пришли адрес, буду. Он сбросил звонок и откинулся на спинку дивана. Бровь дернулась от привычного нервного тика. Усталость никуда не делась, но что-то внутри слегка потеплело — может, и правда стоит выйти из этой пыльной коробки. Посмотреть на людей, которым не нужно отдавать честь. Вспомнить, как звучит музыка, не передающаяся через помехи полевой рации. Кейн не знал, что этой ночью все полетит к черту. Что в толпе лиц, среди шума и алкогольного угара, будет одно — разбитое, дерзкое, слишком юное — лицо, которое перевернет траекторию его жизни с ног на голову.

***

Кейн поправил ворот выцветшей футболки с логотипом рок-группы, которую слушал еще его отец — The Clash, винтаж восьмидесятых. На часах пятнадцать минут десятого, Нико, как всегда, опаздывал. Закурив, Кейн облокотился на высокую кирпичную стену, выкрашенную в темно-серый цвет. Даже отсюда, через железные ворота с позолоченными завитками, была слышна музыка — басы били так, что вибрировали стекла в окнах особняка. Вечеринка явно была в самом разгаре: силуэты людей мелькали в освещенных окнах, кто-то громко смеялся на террасе. Возле ворот притормозило черное такси. Из машины выбрался высокий парень, одетый во все черное — кожанка, узкие джинсы, грубые ботинки. Расплатившись с водителем, он быстрым шагом направился к Кейну и заключил в крепкие объятия, от которых тот слегка поперхнулся дымом. В правом боку тут же вспыхнула острая боль — шрам натянулся, а мышцы болезненно сжались. — Черт, Нико! — Кейн поморщился и отстранился. — Ты же не медведь, полегче. — Что такое? — Нико озадаченно приподнял бровь, заметив гримасу на лице друга. — Совсем армейская дисциплина из тебя железобетонного истукана сделала? Кейн покачал головой, чувствуя, как боль постепенно стихает до привычного тупого ноющего ощущения. Объяснять не хотелось. — Просто устал с дороги, — буркнул он. — Рад тебя видеть, — Нико уже серьезнее похлопал его по плечу, на этот раз гораздо аккуратнее. — Не думал, что ты все же придешь. — А я не думал, что у тебя еще осталось место для татуировок, — Кейн окинул взглядом шею друга, где теперь красовались новые черные узоры, сплетающиеся с уже знакомыми рисунками. — На заднице еще ничего не набил? — Хочешь проверить? — Нико подмигнул и ловко выхватил сигарету из пальцев Кейна. — Ну что, готов зажигать? Кейн вернул себе сигарету, сделал глубокую затяжку и растер окурок подошвой кроссовка о тротуар. — Я надеюсь, здесь не будет как в прошлом году? С полицией, наркоконтролем и мордой в пол? — Расслабься, это просто тусовка у знакомых. Ну, у друзей друзей. Или у одного безумного рекламного продюсера. Или у его сына, — быстро протараторил Нико, нажимая на кнопку звонка у ворот. — Короче, хрен его знает, кто хозяин. Главное — бухло бесплатное, еда шикарная. Обещаю, все будет прилично. Особняк был слишком роскошным для простой вечеринки и слишком шумным для светского приема. Трехэтажное здание викторианской эпохи с белыми колоннами и широкой мраморной лестницей, ведущей к главному входу. Все окна распахнуты настежь, а музыка гремела откуда-то из глубины дома, эхом отражаясь от высоких потолков. У ворот стояла охрана — два крупных парня в темных костюмах, но Нико прошел мимо них с такой самоуверенностью, что Кейн не успел опомниться, как уже стоял во дворе, выложенном светлым камнем. Первое, что его ударило — свет. Разноцветные лазеры прорезали вечерний полумрак, проникая через открытые окна, отражаясь от хрустальных люстр внутри дома. Блики цеплялись за бокалы шампанского в руках гостей, за золотые цепочки и браслеты, за атласные платья девушек, дефилировавших по террасе. Воздух был густой от смеси ароматов: дорогой алкоголь, табачный дым, духи класса люкс и что-то еще — сладковатый запах. Он знал этот запах. И ему не нравилось, что узнает его. Смех, крики, музыка — все сливалось в одну какофонию успешной молодости. — Эй, сержант Тейлор, — Нико уже махал рукой кому-то в толпе, его голос терялся в общем гуле. — Постарайся хотя бы не стоять, как будто сейчас объявят построение! И он растворился среди людей, оставив Кейна одного посреди чужого праздника. Кейн, конечно же, встал у стены. Рядом с мраморной колонной, подальше от динамиков, ближе к боковому выходу на случай, если понадобится быстро смыться. Налил себе виски из хрустального графина на ближайшем столике — янтарная жидкость плеснулась в стакан, и запах торфа немного успокоил нервы — и принялся наблюдать. Эта публика была ему абсолютно чужой. Парни в брюках с пайетками и рубашках нараспашку делали селфи у белого рояля. Девушки в платьях за несколько его месячных зарплат визжали от восторга, демонстрируя друг другу новые татуировки и пирсинг. В углу кто-то читал стихи собственного сочинения под аккомпанемент электронной музыки, называя это «арт-перформансом». «Один вечер. Один чертов вечер. Потом — тишина и покой.» Он почти поверил, что все пройдет спокойно. Почти. И тут начался шум. Сначала повышенные голоса, потом крики — мужские, гневные, перекрывающие музыку. Звон разбившегося стекла, женский визг, топот ног. Кто-то опрокинул столик с напитками, и хрустальные бокалы разлетелись осколками по мраморному полу. Толпа начала расступаться, образуя круг, как всегда бывает, когда люди чуют кровь. Кейн уже шел на звук. Инстинктивно, не думая — тело само двинулось вперед, мышцы напряглись, как во время тревоги в казарме. Он проталкивался сквозь толпу, огибая локти и плечи, отстраняя любопытных зевак одной рукой. На автомате. И Кейн увидел его. Белобрысый парень в центре круга — слишком яркий для этой пафосной толпы, словно кто-то включил прожектор среди тусклых ламп. Платиновые волосы растрепаны, черная рубашка порвана на плече, обнажая бледную кожу. Слишком молодой, чтобы быть здесь — лет семнадцать, максимум восемнадцать. На нижней губе алела свежая кровь, на левой щеке красовалась неглубокая царапина, но в глазах не было страха. Только ярость — чистая, звонкая. И что-то вроде восторга. Он вцепился в ворот какого-то лоснящегося типа в дорогом костюме, и по тому, как тот шатался, это явно был не первый раунд. — Да пошел ты на́хер, ублюдок! — заорал белобрысый, замахиваясь свободной рукой. Кейн не знал, кто из них прав. Это было не важно. Главное — остановить. Он среагировал раньше, чем успел подумать. Одним резким движением схватил парня за плечо и оттащил назад, другого толкнул в противоположную сторону — четко, без лишних движений, с захватом за запястье, чтобы предотвратить контратаку. — Хватит. Оба. Сейчас же, — голос Кейна прорезал шум как лезвие. Белобрысый обернулся, готовый врезать уже новому противнику, но замер на полуслове. Их взгляды встретились. На секунду мир стал тише. Может, на две секунды. А может, время просто остановилось. У парня были невероятно синие глаза — цвета зимнего неба, холодные и одновременно горящие. Он был в крови, растрепанный, злой как черт. И красив — чертовски, невозможно красив. Аристократичные черты лица, высокие скулы, изогнутые губы, которые даже с разбитой кровью выглядели дразняще. И совершенно не испуган — наоборот, изучал Кейна с любопытством хищника. Кейн почувствовал, как что-то екнуло в груди. Он сглотнул. Жестко, будто в горле песок. — А ты кто такой, мамкин телохранитель? — парень облизнул кровь с губы, и этот жест показался Кейну до неприличия чувственным. — Нет, — Кейн прочистил горло, стараясь не смотреть на этот рот. — Просто тот, кому надоело растаскивать идиотов. Белобрысый ухмыльнулся — и Кейн почувствовал, как что-то сжалось в груди. В этой улыбке было что-то опасное, хищное, совсем недетское. — Ну тогда давай, герой, — парень приложил пальцы к разбитой губе, и Кейн проследил взглядом за каждым движением его тонких рук. — Спаси меня. Я, кажется, пострадал. Он снова коснулся рта, размазывая кровь по подбородку, и посмотрел на красные пятна на пальцах с каким-то извращенным интересом. — Есть лед? — голос стал вкрадчивым, почти шепотом. — Или ты только угрожать умеешь? За спиной послышалось шарканье ног и приглушенное ворчание — тот лоснящийся тип в костюме поднимался с пола, отряхивая пиджак и что-то бубня себе под нос про «долбаных малолеток». Кто-то из толпы помог ему подняться, кто-то подал носовой платок для разбитого носа. Через минуту он уже ковылял к выходу, поддерживаемый приятелями, и инцидент можно было считать исчерпанным. Кейн не ответил. Не мог ответить — в горле стоял ком, а мысли разбежались в разные стороны. Он просто взял парня за локоть — кожа оказалась удивительно мягкой и теплой — и повел к кухне, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. «Это не вечеринка. Это дурдом», — подумал Кейн, чувствуя под пальцами горячую от адреналина кожу.

***

Кухня встретила их тишиной. Белоснежные мраморные поверхности, хромированная техника, идеальный порядок — словно выставка в дорогом салоне. В остальной части дома все еще гремела музыка, доносился пьяный смех, кто-то снова кричал, но здесь царил почти музейный покой. Только гул холодильника да приглушенные басы, проникающие сквозь стены. Кейн открыл морозильную камеру. Лед нашелся сразу — в серебряной форме с идеальными кубиками, какие обычно подают к дорогому виски, чтобы подчеркнуть вкус, а не разбавить его. Он завернул несколько штук в бумажное полотенце, чувствуя, как холод обжигает пальцы сквозь тонкую бумагу. — Сядь, — коротко бросил он, подходя ближе. — Ты обычно так с людьми разговариваешь? — парень, разумеется, уселся не на стул, а прямо на мраморную столешницу, болтая ногами. — Или у тебя фетиш на раненых? — Молчи и не шевелись. Кейн осторожно приложил холодный сверток к разбитой губе. Парень резко втянул воздух сквозь зубы и инстинктивно отпрянул, но тут же вернулся в исходное положение, не сводя взгляда с лица Кейна. Он смотрел в упор. Взгляд — прямой, не моргнув. Как у того, кто уже привык драться до крови. — Окей, хорошо. Ты вообще улыбаешься когда-нибудь? — блондин говорил осторожно, стараясь не шевелить губами лишний раз. Кейн молчал, продолжая прижимать лед. Движения у него были точные, почти нежные, несмотря на суровое выражение лица. Он стоял так близко, что чувствовал тепло, исходящее от тела парня, его дыхание. — Знаешь... — он слегка склонил голову набок, изучая лицо Кейна. — Если бы ты был чуть менее мрачным, я бы подумал, что пытаешься со мной флиртовать. Кейн не ответил, но пальцы на полотенце сжались чуть крепче. В горле пересохло. — А может, ты и пытаешься? — У тебя идет кровь, и ты несешь ерунду, — голос Кейна звучал хрипло. — И что? — он подался вперед, демонстративно приближаясь. Сидя на столешнице, он оказался чуть выше и теперь смотрел сверху вниз. — Красиво же. Тебе нравится? Между ними осталось несколько сантиметров. Кейн чувствовал запах его кожи — что-то свежее, с нотками дорогого одеколона и едва уловимым привкусом алкоголя. — Ну скажи честно, — голос стал тише. — Нравится, когда я так близко? Кейн резко выпрямился, будто попал под огонь. Надо отступить. Хватит. Плечи непроизвольно напряглись. — Ты пьян? — Немного, — блондин снова ухмыльнулся, и эта ухмылка была одновременно вызовом, просьбой и почти пощечиной. — А что, ты только трезвых лечишь? Кейн обошел остров, бросил испачканное кровью полотенце в мусорку. Голова гудела от напряжения, каждая мышца была натянута. Он не знал, злился ли на себя за то, что остался здесь, или за то, что не мог перестать смотреть на этого наглого мальчишку. — Как тебя зовут? — спросил он, не оборачиваясь. — Реми. Пауза. Реми чуть склонил голову. — А тебя, капитан ледяной жопы? — Кейн. — Кейн... — повторил Реми медленно, словно пробуя звук на языке. — Красивое имя. Суровое. Подходит тебе. Он соскользнул со стола и встал почти вплотную к Кейну. Теперь они были примерно одного роста. Почти касались — тепло тела ощущалось сквозь тонкие ткани одежды. — Ну что, Кейн. Ты спас меня, приложил лед к моей красивой морде и даже не попытался поцеловать. Это уже почти классическая история любви. А у тебя физиономия как у бога войны — расслабиться никак не получается? Всегда такой скучный? — Только когда мне в лицо несут чушь, — огрызнулся Кейн, но не отошел. — Ты грубый. Мне это нравится. Реми сделал еще полшага вперед. Теперь между их грудными клетками было всего несколько сантиметров. — А еще мне кажется, что ты не уйдешь. Даже если я снова сделаю что-нибудь глупое. — Не проверяй меня. — Почему? — Потому что можешь разочароваться. Реми усмехнулся и шепнул почти в ухо, его дыхание обожгло кожу: — Я люблю разочаровываться... особенно если меня потом удивляют в постели. Пауза. Долгая. Электрическая. Воздух между ними словно наэлектризовался. Они смотрели друг на друга, и все висело на волоске. Что-то дернулось внутри. Сердце било слишком быстро, ладони вспотели — как перед штурмом, только хуже. Мышца на челюсти дернулась — он явно боролся сам с собой. И все-таки сделал шаг назад. — Не дождешься. Он взял чистое полотенце со стойки и сунул Реми прямо в грудь — не грубо, но и не мягко. — На. Остынь. И направился к выходу. Он шел ровно. Слишком ровно. Как будто за ним наблюдают. Он не убегал — он уходил, как солдат. Принципиально. Так началось все, что не должно было начаться.