семь минут рая в паддоке

Я думаю, нас подарили друг другу, и в самое подходящее время. Мы до боли заждались друг друга. У нас было слишком много прошлого и совершенно никакого будущего. Да мы и не хотели его. Надеялись на него, наверное, иногда, может быть — ночами, когда жизнь истаивает росой и уносит тебя по ту сторону реальности, к непознанным морям забытых сновидений.

Пелена ярости затуманила разум в мгновение. Сначала информация не хотела усваиваться. Потом минутное «это шутка, такого просто не может быть, бред, взрослые же люди» пульсировало в висках. Но в отголосках, где-то в подсознании, Макс понимал, что это его реальность. Реальность, в которой он сейчас либо разобьёт телефон о стену, либо не поленится сходить разбить красивое, очаровывающее всех лицо Джорджа Уильяма, мать его, Рассела. Они решили. Они поговорили. Они закрыли тогда тот вопрос. Но почему сейчас, спустя год мыканий, всплывает отвратительная информация, которая, по сути, трогать не должна? Может, трогать и не должна, но до пелены ярости перед глазами и трясущихся в гневе рук довести способна. Макс не понимает, на кого злится больше. На себя за подобные эмоции или на святого Джорджа, что выставлял его чудовищем, выпрашивал штрафы, а теперь, как выяснилось, подстрекал журналистов на скандалы. Так, значит, не отпустило, Макс? Хах, всё-таки британцы знают толк в чае и интригах. Тишина в разуме повисает до самой пресс-конференции, где без назойливо-смазливого лица Джорджа не обходится. Макс обходит его за несколько метров, игнорирует приветствие, игнорирует существование и глупые потуги в любезные беседы. С ублюдками он не любезничает. Особенно с теми, кто подстрекает и нарывается. Папарацци слепят вспышками. И, конечно, не обходится без компрометирующих и нервирующих вопросов: — Макс. Скажите, что вы думаете об информации в мемуарах Теда Кравеца? Как вы относитесь к поступку Джорджа? Конечно, естественно, все об этом знают. Куда уж без этого? Теперь даже страшно подумать, задают они вопрос из собственной прихоти, или это вновь подковёрные игры святых агнцев. — Это ваш вопрос? Или Джорджа Рассела? Думаю, уместнее будет ему самому ответить. Он же любит брать интервью у самого себя через других, — Макс выдавливает остатки вежливой натужной улыбки. — Простите, не имею желания продолжать. Сингапур утомил, глупости — тем более. — Макс, постойте! — выкрики стаи стервятников-журналистов летят в спину. Сезон выдался не самым простым, взаимоотношения с соперниками — не из самых приятных, ещё и разборки со старыми скандалами? Увольте, он подписывал контракт пилота, а не актёра в захудалом андеграундном театре одной дивы. Отвечать на провокации? Дать почву Расселу любоваться собственным показным благородством? Поджечь фитиль? Максу не семнадцать, подыгрывать в детские пятнашки, когда научен играть во взрослый покер нет резона. — У тебя слишком хмурое лицо для человека, у которого подиум и лидирующая позиция в общем зачёте, — Шарль ободряюще подхватывает за плечо, прижимая к себе и широко улыбаясь всем фанатам, что направляют на них камеры. — Так что случилось? Макс замирает на месте, позволяя Шарлю чуть отступить от себя. Окидывает его смиряющим, вопросительным взглядом, полным раздражения, а после бросает ему в руки телефон, на котором открыты те самые злосчастные мемуары сегодняшнего раздора. Шарль внимательно пробегается глазами, отставая от убегающего быстрым шагом Макса: — Ну и ебень… Он серьёзно это опубликовал сейчас? Другого времени не было? — Шарль нагоняет достаточно быстро, возвращая телефон владельцу. — Тебя только время волнует? А содержание этого сюрреалистического цирка одного клоуна? Или дивы? Или, извините, как там называют ваше величество королевства драмы? Тогда этот пиздец был подогрет им, ты это понимаешь? — Макс процедил сквозь зубы каждую колкость, ещё больше раздражаясь спокойствием Шарля. — Это в прошлом, разве нет? У вас прекрасные взаимоотношения сейчас, и портить их считаю безрассудством, особенно когда все успокоились, — Леклер давит на слово «успокоились», а Макс ощущает, как у него начинает дёргаться глаз. Судорожный вздох для концентрации. Задержка дыхания, чтобы не спиздануть лишнего. Продолжительный выдох для самообладания: — Предлагаешь мне схавать? Интересно, как хорошо со стороны получается скрыть ярость под иронией? Макс старается улыбнуться, но желчь так и сочится наружу. — Предлагаю не бить ему лицо, а поговорить, что думаешь? Он вроде повзрослел, ты не должен отставать. Как же на него давят воспроизведением адекватных реакций на неадекватное поведение. Почему, когда о Макса вытирают ноги, он обязательно должен сдерживать свою агрессию? В связи с чем? С возрастом? С репутацией? С тем, что прошёл год? Потеха. На мразоство нужно отвечать ещё более показательным мразотством, чтобы больше никому было неповадно, особенно заносчивым британским мартышкам. — Как скажешь, — Макс закатывает глаза, больше не намереваясь продолжать выслушивать, как ему нужно реагировать на несправедливость. Его, собственно, не должно ебать, что он должен как взрослый человек. — Чудно, тогда ты составишь компанию мне в паддоке перед общей пресс-конференцией? Сегодня медиа запланировали какие-то развлекательные съёмки, — Шарль подхватил Макса под локоть, не давая возможности сориентироваться и возразить. Собственно, этого и не планировалось. Лучше в паддоке с Шарлем, чем в одиночестве, полным бешенства в гараже.

***

— Если бы я тогда знал, что ты планируешь эту ебанину, я бы тебя запер и привязал к батарее, я не шучу, — Алекс Албон был не только хорошим другом, но и периодически оплотом адекватности в панацеи драматургии Джорджа. Рассел был, конечно, безмерно благодарен, но советовался по настроению. — Мы сейчас в адекватных отношениях с ним. То, что произошло, уже в прошлом, пускай я и несколько сожалею, но по-другому не поступил бы. Он действительно вёл себя неадекватно и агрессивно с периодичностью… каждую гонку, кажется, не думаешь? — Джордж внутренне был не настроен на обсуждения. Его грела собственная победа, из-за чего возможные проблемы с Максом казались чем-то отдаленным. Да и какие проблемы, когда они почти друзья, не так ли? — Я слышал его ответы на пресс-конференции, и Юки передал мне, что он чуть не расхуярил телефон об стену, когда ему показали эти мемуары, ты уверен, что ваши адекватные отношения спасут положение? Мне кажется, он чутка ненавидит тебя, — Албон задумчиво уставился на трассу через окна в другом конце паддока. — Я посоветую ему магний, который пью, — Джордж посмеялся над своей же шуткой, глубоко внутри понимая, что проблемы, которые у него будут позже, как будто бы действительно весомы. — Как знаешь, — Албон кивнул Шарлю с Максом под ручку, направляясь к выходу из полупустого паддока. — Принесу шампанское для празднования твоей феерии. Спесь твоего триумфа всё равно не сбить в ближайшее время, — Албон толкнул дверь, встречаясь в проёме с гостями, которых ожидал, поздоровался с каждым за руку, пропустил Макса в паддок, а после навалился на дверь с Шарлем, закрывая снаружи на ключ. — Как ты его уломал? — Он прикидывался абсолютно спокойным, будто я не знаю его хуеву тучу лет и абсолютно не представляю, что он разнесёт половину гаража Ред Булла в ярости, если его оставить без присмотра. Наебать меня пытался, представляешь? Но я перенаебал его, слишком уж долго мне знакома его слепая злость, — Шарль тихо прыснул, и они продолжили с Албоном наваливаться на дверь, в ожидании возмущений из паддока. — Ты там споткнулся о мой триумф? — Джордж лениво приоткрыл глаза, глядя в сторону выхода, и застыл на несколько секунд, собственно, как и человек, которого он не ожидал увидеть, тем более остаться с ним наедине. — Дай угадаю: они заперли нас, — Джордж усмехнулся, стараясь сгладить повисшее молчание. Но Макс был непроницаем и непробиваем. После нескольких секунд размышлений Ферстаппен попробовал подёргать ручку, чтобы сбросить собственное напряжение. — Мы не выпустим вас, считай семь минут рая в паддоке, только без рая и семи минут. Разберитесь до медиамероприятия, — голос Алекса звучал чрезмерно весёлым, из-за чего Макс не побрезговал пнуть дверь, подняв грохот. — Пожалуйста, не выбивай дверь, иначе мы вас запрём где-нибудь в туалете. Он смеет просить и диктовать условия? Что ж, отлично. Макс не чурается посидеть в тишине полтора часа до начала мероприятия. В тишине и уёбищной компании. Не страшно. Не глядя на Джорджа, он устроился в кресле-мешке в другом углу комнаты. Решив, что тотальное игнорирование и абстрагирование поможет ему выдержать груз собственной ярости. — Ты собираешься меня игнорировать? Серьёзно? — Джордж удивлённо вскинул брови, брезгливо скривив губы. — Это как-то по-ребячески, — он собирался сказать что-то ещё, но собственный голос из динамика телефона резанул по ушам. — «…Он не умеет справляться с гневом. Каждый раз, когда что-то идёт не по плану, он взрывается ненужным гневом и способен перейти грань насилия…» — Макс поднял полный раздражения взгляд, не говоря ни слова. — К чему ты это сейчас? — Рассел подсобрался, вытягиваясь в спине и напряжённо наклоняясь чуть вперёд. — Ты вполне чётко охарактеризовал меня для человека, который сейчас так опрометчиво бросается провокациями. Джордж Рассел, ты меня боишься? — Макс отбросил свой телефон, неспешно поднимаясь на ноги. — Ты рассчитывал на то, что я изменился с гран-при Мексики? Или что я закрою глаза на то, что именно ты стал той крысой, которая раскрутила этот скандал, задавая самому себе вопросы? На что ты рассчитывал, двуличный ублюдок? Джордж подорвался с места, приближаясь навстречу к Максу в бешенстве. — Не смей меня оскорблять, у тебя нет на это прав, — он ткнул Макса указательным пальцем в грудь. — Ты вёл себя неадекватно, переходил на личности, и сейчас считаешь, что можешь выдвигать против меня что-то? Я сделал то, что должен! — у Рассела от злости бегали глаза, он знал, что должен прекратить. Но, с другой стороны, этот ад начал не он. Точнее не совсем он. — Ты поступил как трусливая, сопливая, обиженная девка, которой не хватило внимания, и она решила получить его нытьём. Ты — ёбанный трусливый пиздюк, и ничего не изменилось за год, — Макс вскинул подбородок, пока у него от ярости краснели белки и ходили желваки. — Ты ёбнутый? Ты бесился со всего, что мне оставалось? Ты слышишь вообще себя? Год прошёл! — Рассел перешёл на крик. — Год прошёл, а ты всё такой же мелочный, трусливый и лживый. Видимо, целый год ничего не изменил между нами, — Макс устало разжал кулаки, не отодвигаясь ни на дюйм. — Я думал, тебе хватит смелости извиниться за своё поведение. — Если бы было нужно, я бы и сейчас поступил также, — грудь Рассела нервно вздымалась, но изменения в поведении Макса не остались незамеченными. — Ты знаешь, — Макс на минуту задумчиво замолчал, — наверное, жаль, что сейчас я бы поступил по-другому. Кто-то из нас пошёл дальше, а кто-то остался на месте, — голубые глаза напротив застыли в остекленевшем удивлении. — Макс, — Рассел пошатнулся вслед за отступившим на шаг Ферстаппеном, по лицу которого трещинами рассыпалось разочарование. — Макс, послушай, я… — Мне жаль, — Макс устало покачал головой. И дело было далеко не в штрафах, жалобах и публичном конфликте. Дело всегда было в том, как они начинали, как они чувствовали друг друга, как понимали и как раскрошили то, что так хрупко выстраивалось слишком долго. Своевременные извинения могли бы спасти множество отношений. Но гордость проёбывала свой флэш рояль на минутную радость от каре. Джордж дёрнул Макса за руку, и, прежде чем тот успел бы брыкнуться или толкнуть в ответ, пригвоздил поцелуем к месту. Настойчивым, и в то же время просящим. Пожалуй, единственным честным, что было сегодня. — Я сказал лишнего, — спесь от победы, тревога от выяснения отношений и предстоящая меди-работа отошли на второй план, стоило только завидеть трещины глубинного разочарования на чрезмерно знакомом лице. — Я должен был всё исправить. Прости, гнев был сильнее. Я не смог. Я поддался, — Рассел нервно затараторил оправдания. — Всё в порядке, — в этот раз Макс успокаивающе коснулся чужих губ поцелуем: легко и отрезвляюще. Коротко улыбнулся перед тем, как отстраниться. — Всё в порядке, ты не сделал этого, потому что собственная победа была важнее моих чувств. Ты победил. Получил поул. Овации. Сатисфакцию. Собственное удовлетворение. А я получил то, что заслужил — ответ на свой ёбанный вопрос, в котором сказано, что всё произошедшее было важно лишь для меня. — Нет, нет, прекрати. — Я ненавижу тебя, Джордж Уильям Рассел, и желаю тебе победы в твоей личной гонке, потому что я схожу с твоей трассы. И больше не намерен бороться за место в твоей жизни, потому что ты никогда не боролся за нас. Оставайся в полоумии своего ядовитого одиночества, мне жаль, что я любил тебя.