семь минут рая в паддоке

Неловкое слово, которое при обычных обстоятельствах отлетело бы, не оставив следа, может туг обрести большую силу — некая иллюзия способна водвориться в душе, некая тень, обычно летучая и видимая на просвет, способна обрести важность и вес и словно свинцовой росой утяжелить листья цветов и крылышки бабочек, — давай не придавать таким словам значения! Единственное, что имеет все права, — это чувство. Если с него опадут листья, если сломается стебель или оно увянет, не помогут никакие жалобы, и никакие споры, и никакая благонамеренно-жестокая и смягчающая ложь. В таких случаях только твердости место и больше ничему…

На часах время подошло к четырём утра. Глаза слипались, сознание плыло. Так допоздна никто из них не засиживался уже много месяцев, но Джордж говорил. Говорил то, что резало внутри Макса по живому. Квалификация предстояла в дурную погоду, и в идеале, им давно стоило бы отойти ко сну, но подобное не представлялось возможным. Разойтись сейчас — после множества часов откровений — не представлялось возможным. Даже несмотря на тлеющий за окном рассвет, что подгонял к расходу: — Он включал секундомер слишком поздно. Он говорил, что делать всё, что можешь, — недостаточно. Я никогда не был в его глазах достаточным. Да и в своих собственных сейчас не то, чтобы слишком хорош, — Джордж скрыл боль за печальной улыбкой. Макс не решался говорить, аккуратно протянул руку, чтобы сжать пальцы Рассела в своих. Напомнить о собственном присутствии. Дать понять, что ад их триумфа они разделяли вполне явственно и поровну. — Мой как-то после неудачной гонки кинул меня на заправке. Не помню, сколько мне было, может одиннадцать… может десять, — Макс задумчиво почесал подбородок. Эта история набила в его сознании оскомину, и перестала звучать как нечто ужасающее. Потому что в действительности это была обыденность его детства. Каждого дня, проведённого в угнетении, давлении, молчании. В подготовке к чемпионству. В детстве без детства. Жаловаться не приходилось, потому что альтернатив не было. — Это отвратительно, — Макс в полудрёме не заметил ужаса в искренне перепуганных голубых глазах. Ужасно? Разве? Скорее обыденно. Но Джордж уже сжал его в крепких объятиях, прижимая к себе словно пытаясь спасти. В этом полубессознательном вечере, проведённом сначала за праздными разговорами, после — за просмотром нелепого фильма, который не нравился обоим, и за долгим искренним разговором. Макс не знал, почему рассказал Джорджу о своём детстве. Взаимные акты доверия? Честность в ответ на честность? Или искренняя ответная уязвимость перед чарами напускной безопасности и комфорта? Месяцы смехотворных переписок в перерывах между заездами; частые глупые разговоры и переглядки в общих компаниях, развлекательных мероприятиях и пресс-конференциях. Когда это началось? Когда ворота персонального ада Макса Ферстаппена распахнулись слишком широко, чтобы иметь возможность запечатать? Может, в тот день, когда они впервые улыбнулись друг другу, обмениваясь случайными колкостями? Помнится, тогда из уст вырвалось неожиданное: «Токсичный британский пудель». Макс сам испугался, и напугал неожиданностью оскорбления Шарля. Но Джордж громко рассмеялся, и стыд опустился румянцем от ушей к щекам. И засмеялись все. Но громче всех — Джордж, которого впервые колко опустили, вместо того, чтобы привычно одаривать восхищением. Или когда Макс с температурой заснул на плече Джорджа на пресс-конференции. Сколько они были знакомы? Неделю? Две? От неловкости можно было бы погибнуть, но Джордж стоически вынес полчаса онемения собственной руки и с британской галантностью не вспоминал об этом случае никогда. Зато Шарль не забыл этого момента и каждый раз ковырял напоминаниями стыд от неловкости. Или когда Макс пытался закончить всё, но вместо этого в Новогоднее утро, спустя две недели молчания, получил такое тёплое и одновременно липко-гадкое: «С Новым годом, Макс! Я очень надеюсь, что в предстоящем году ты встретишь свою любовь и будешь невероятно счастлив!». Мир перевернулся на секунду, сердце зашлось, а так тяжело вымученная завершённая история вспыхнула новыми красками в перспективе обоих. Он не понимал, что двигало Расселом. Симпатия? Влюблённость? Интерес от скуки? Или просто жажда новых эмоций? Но никто не решался говорить о чувствах, которые лежали на поверхности, но не смели быть озвучены. Джордж совершенно точно не любил Макса. Он множество раз говорил об этом вслух и самому себе в том числе. Если долго говорить что-то, в это можно поверить. И он верил. Макс совершенно точно не был влюблён. Совершенно точно не боялся причинить боль. И лучше всего знал, что это всё ему не нужно. Это всё отвратительно кончится. И как же он в конечном счёте был прав. И несмотря на каждое «совершенно точно нет», «абсолютно исключено», «да это абсурдно», их утро начиналось с сообщений друг друга в мессенджерах, а совместные посиделки в компаниях заканчивались милым: «Могу тебя обнять на прощание?», пока никто не видит. — Всё в порядке, — Макс как-то запоздало вернулся из собственных мыслей в реальность. Реальность, в которой Джордж Расселл крепко прижимал его к себе, словно заземляя. Но справедливости ради, заземлять было не для чего. Собственное неблагополучное детство волновало его меньше, чем тепло и искренность чужих оков из вереницы рук. — Правда всё в порядке, — Макс обронил улыбку, ободряюще гладя Джорджа по спине. Они разошлись уставшими и несколько счастливыми. Макс не стал провожать, а Джордж запечатлел в голове картину, как растрёпанный Ферстаппен остался на кровати в своём номере, вымученно-устало улыбаясь напоследок. Они не говорили о том, что между ними, потому что, по сути, между ними ничего не было. Лишь дружеская поддержка. По крайней мере, так однажды сказал Расселл, а Ферстаппен предпочёл в это верить ради своего же спокойствия. Даже когда они сидели в паддоке, коллективно разбирая проблемы Шарля по крупицам, пока Расселл внимательно наблюдал за каждым ответом и смеялся над каждой шуткой Макса, Ферстаппен предпочитал верить в святость дружбы. Когда Расселл тайком притаскивал в гараж жаропонижающие и любимые апельсины, Макс не колебал в своём разуме постулаты дружбы. Все так дружат. Это обыденность. Но когда интервьюеры набросились на него после колких комментариев Норриса о стиле вождения, почему-то представления о дружбе не распространились до помощи. Почему-то Макс остался в одиночестве нападок приятеля Расселла, да и без самого Расселла. В принципе, он и не был должен помогать. В принципе, он вообще ничего не был должен. Сколько времени они провели, ежедневно присутствуя в жизнях друг друга? Три месяца? Четыре? Это точно не обязывало Джорджа к помощи или публичной защите. Особенно после того, как он узнал о Максе гораздо больше, чем должен был. Не обязан. И всё же. Опущенные глаза, избегающий взгляд и отстранение на пресс-конференции, под насмешки Норриса. Не обязан, но Макс запомнил, прежде чем начать отвечать на все вопросы с особым упорством и улыбкой. Он всё-таки, в первую очередь, Ферстаппен, и только потом человек, который, кажется, влюбился. Он запомнил тот разговор у паддока после гонки, перед самым вручением: — Макс, что случилось? — Джордж тогда схватил его за локоть, не позволяя пройти мимо. Пот стекал по его обычно уложенным волосам, а глаза блестели беспокойством. И меньше всего Ферстаппену хотелось, чтобы его сейчас касались. — Всё в порядке, — он проглотил обиду, вспоминая, что никто никому ничего не должен. По крайней мере, таков был уговор. Так к чему сейчас Расселлу объяснения? — А если честно? А если честно, лучше Расселлу отпустить и отъебаться нахуй, пока терпение окончательно не свистануло вместе с флягой. — А если честно, ты, кажется, не умеешь дружить, — Макс вымученно улыбнулся, выдёргивая свою руку из чужой. — В следующий раз, когда твоих друзей будут публично травить при тебе, тоже промолчи. Обязательно сделай это. Он не стал оборачиваться в поисках раскаяния в глазах Джорджа. Ему не нужны были извинения. Только не такие. Только не от него. — Ты из-за пресс-конференции? — Джордж кричал в спину, но Макс уже скрылся в гараже Ред Булла. Слишком дорого могут обойтись объяснения собственных обид, когда Макс тоже не умеет дружить. Когда подобное поведение воспринимается не как дружеская оплошность, а как предательство привязанности. Так, спустя четыре месяца идиллии в выражении лица Ферстаппена, пошёл первый лёд, подёрнутый неподдельным и таким нежеланным разочарованием. Загорелась надежда на начало конца персонального ада.

…если ты больше не любишь меня, скажи это, я не из тех, кто начнет стенать, это уж точно, — хотя бы уже потому, что ты во мне останешься, вопреки всему, — ведь то, что родилось при тебе в моей крови, течет и возвращается, как и все живое, — и было уже столько бурь и счастья из-за того, что оно лишь пробудилось… а если ничего этого нет, то брось мне через океан слова, их совсем немного, и в них — большее, чем весь мир: в них суть мира, тишина бури, дыхание Бога — и цветущая кровь…

…Не бойся, ах, не бойся же — ни одного, ни другого…

И даже так, Расселла в жизни меньше не стало. Ежедневное общение, регулярные просьбы, признания в слабостях и неизбежный разговор в порывах взаимного поддевания. Привязанность распустилась ядовитыми бутонами, и от пыльцы задыхались все. Та паническая атака в Сингапуре год назад и унизительные кадры, попавшие в эфир со слезами Расселла. Макс пришёл гораздо позже — после того, как все покинули гараж Мерседеса, найдя жертву поинтереснее для репортажа. Даже тогда изморозь взаимных ежемесячных склоков, замалчиваний и новой порции извинений за резкость, не пошатнули желания помочь. Из раза в раз они задевали друг друга, превращая это в привычку. Но бросить Джорджа, когда самому не помешало бы отдохнуть в айсберге пару часов, а лучше — суток, представлялось невозможным. Что-то унизительно протестовало и ломало. Что-то едко хихикающее, напоминающее любовь. Как там говорилось в Библии? Долготерпит? Милосердствует? Всепрощает? Не гордится? Как же Макс проебался по всем фронтам, когда, пройдясь по всем пунктам, напротив каждого мог поставить галочку, когда дело касалось Джорджа. — Я выгляжу дерьмово, — Расселл тихо посмеялся, не открывая раскрасневшиеся глаза. Но ему и не нужно было, по дорожкам слёз на щеках Макс видел, что тот уже плакал. — В тебе говорит усталость и стресс, а не слабость, — Макс обмакнул руки в ванне со льдом, сжимая их после на висках Расселла. — С головной болью легче? — Угум, — Расселл откинулся, позволяя перебирать холодными пальцами пряди, касаться кожи головы, мягко поглаживать и трогать. — Конечно, не слабость. Но с тобой такого всё же никогда не случалось. Макс вновь обмакнул ладони в ледяной воде, касаясь лба, висков, щёк. И одёргивая себя от того, чтобы коснуться губ. — Не сравнивай нас, это бессмысленно. Я слаб там, где ты силён, и мы оба это знаем, так что позволь себе себя отпустить. Ты сделал всё, что был должен, — Макс продолжал оттягивать момент, когда стоило бы убрать руки и отойти. Оттягивал, и больше всего не хотел его наступления. — Макс, послушай, то, что между нами, — Расселл распахнул глаза, чтобы взглянуть на Ферстаппена снизу вверх. — Возможно, я люблю тебя, — Макс буднично произнёс то, чего сам не мог вынести. Эта ноша была тяжела для него одного, и так часто застревала звоном в ушах, что больше не могла оставаться в секрете. Не от Расселла. Он больше не мог нести в одиночку тяжесть этих чувств. — Макс… — Джордж скользнул взглядом по опечаленному выражению лица Ферстаппена. Удивление сменилось сожалением. И боль, пульсирующая в висках и во всём теле усилилась от вины. — Ты мне нравишься, но я не люблю тебя. — Я знаю, — Макс обронил улыбку, вновь зарываясь оледеневшими пальцами в волосы Джорджа, — но любовь, к счастью, долготерпит. И это признание аукнулось ещё не раз, не два, и даже не десять. Всё происходящее с того дня стало куда интимнее и невыносимее. Дробило происходящим сознание. Я-тебя-не-люблю-Джордж-Расселл первым был рядом, когда нужна была помощь. Был первым, когда нужно было поддержать. Был первым, кто подставлял плечо. Был тем, кто познакомил со всеми своими близкими друзьями, сблизил с Албоном, помирил с Норрисом. Был тем, кто укладывал спать в тревожные ночи перед заездами, запоздало уходя в свой номер. Был тем, кто не любил на словах, но делал всё, чтобы Макс хотел застрелиться от действий и присутствия. Они были на равных условиях. В равных обстоятельствах. Ровня. И всё же Джордж жертвовал временем, отдыхом, возможностями. Выходил по ночам в лобби. Сидел на лестницах отелей, где нет камер, предлагая объятия и глубокий разговор. Поддерживал так, будто самому не нужно было выигрывать. И всё же не любил. — Мы не в отношениях, чтобы ты меня ревновал, — буднично прилетело оплеухой в лицо. — Кто тебе сказал, что я хочу отношений с тобой? Ты, определённо, чудесный человек, Джордж. В своей британской вежливости и честной грации, но ты выебал мне весь мозг своей подвешенной неопределённостью, и я лучше перейду в Заубер и побратаюсь с Норрисом, чем решусь на отношения с тобой. Я никогда не хотел сойти с ума от непоняток, — Макс жадно глотнул воды, бросая такой же колкий взгляд в ответ. Вот оно удивление. Задетое самолюбие? Всё верно, никто, видимо, так ещё не отшивал ваше драгоценное величество. — Мне вот только одного не понять, чё ты за мной таскаешься. Трахаться без чувств не в твоих принципах. Любви ко мне ты не испытываешь. Но лежать вместе со мной, трогать меня, когда захочется, по первому зову скрестись за помощью и следовать тенью — ты вполне не прочь. Но стоит понимать, если будут варианты надёжнее, я закончу этот цирк. Не потому, что я не люблю тебя, а потому что уважаю себя сильнее, — Макс подорвался с места, бросая злобный взгляд. — Ты говоришь отвратительные вещи, — Расселл скривил лицо в брезгливом выражении. — Я говорю, что это не походит на дружбу, которой ты морочишь мне голову уже полгода. И что мне надоело унижаться. А отвратительным это всё сделали твои противоречия. Бога ради сведи дебет с кредитом в своей голове, и не лезь в мою. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не понимать, чем это закончится… — Ты меня не знаешь, чтобы бросаться такими словами, — очередь Джорджа дошла до того, чтобы вспылить. — Полгода — не срок. Тем более между нами ничего не было. Макс застрял в дверном проёме. Изморозь, потрескавшая его сознание ещё в Мексике, пошла айсбергом. Давай, Джордж Уильям Расселл, ещё. Скажи ещё. Дай причин разочароваться окончательно. Убей то, что Макс убить самостоятельно не в силах. Дай ещё причин не любить тебя. Ну же, ударь посильнее. И в этот раз насмерть. — Хах, видимо действительно не знаю, — Макс коротко улыбнулся, бросая бутылку на стол перед тем, как выйти из своего же номера. И, возможно, это единственное, в чём Расселл был до конца честен. Макс, как показало гран-при Мексики, прогремевший скандал и поведение Джорджа на интервью, ничего не знал о Расселле. — Вы же так хорошо дружили, а теперь он рассказывает, что ты срываешься на всех словно псина, удивительное лицемерие, — Шарль заглотнул пива, поглядывая в иллюминатор самолёта. — Типичные британцы... — Дружили? А друзья так поступают? Подобное поведение даже для знакомых явный перегиб, — Ферстаппен разочаровано швырнул телефон на стол, решая не досматривать в считанные дни завирусившееся видео. — Что планируешь делать? — Показать, что ношу фамилию своего отца. И подтвердить каждое его слово про мою неадекватность.