семь минут рая в паддоке

Мы никогда не грустили бы. Мы смеялись бы или молчали и иногда переживали бы часы, когда на нас серым туманом набрасывалась мировая скорбь; но мы всегда знали бы, что мы вместе, и, окутанные туманом и озадаченные загадками, прямо перед каменным обличьем Медузы разжигали бы костер нашей любви, а потом, не ведая страха и исполненные взаимного доверия, засыпали бы в объятьях друг друга, и когда просыпались бы, все было бы унесено прочь — и туман, и загадки, и бездна вопросов без ответов, и Медуза улыбалась бы нам… Мы никогда не грустили бы.

Скольких свеч стоит игра? Кто вообще вызывается оценщиком соразмерности побед и проигрышей? Вопросы риторические. В ответах нет необходимости. С учётом того, что дотошный и прагматичный Макс уже все решил и просчитал в собственной системе издержек и противовесов. И решение было весьма неутешительным для его эмоционально истосковавшейся по любви стороны. Точнее, Ферстаппен предпочитал не считаться с вещами — чувствами, что могли бы уязвить гордость и достоинство. После тысячи извинений, больше не прозвучит тысяча первое. Он не пойдёт на уступки и не позволит вытирать о себя ноги. Он, в целом, больше не позволит ни единой манипуляции со своими чувствами. — Ты ведёшь занятную игру, — Шарль редко затягивал философские шарманки психоанализа поступков Макса, но, когда приступал к этому, казалось, будто мозг выедали ложечкой. — На твоём поле нет поражений, безусловно, потому что ты спалил и чужое, и своё заодно. Удивительные ходы. Только знаешь, лучшую тактику выдают наименьшие потери. А у вас по всем фронтам по нулям, да и ещё гонка у кого жизнь показательно лучше. — Я не учувствую в соревнованиях напоказ. Моя жизнь может быть дерьмовой, и ради мишуры и какой-то мнимой победы, о которой ты говоришь, прихорашивать ничего не буду. По этому поводу я не переживаю. Расценивать предателей как значимую потерю в своей жизни? Какая же дерьмовая жизнь в действительности у меня должна быть, не находишь? — Макс устало откинулся на диванчик, закину ноги на столик. Квалификация вышла потной. В плотном потоке еженедельных гонок нельзя было сбрасывать темп, давать слабину и тем более уходить в песню рефлексии «господи, за что со мной так поступили». И Макс отлично был осведомлен в делах чувственных, когда дело касалось собственного мозга. Чтобы не впадать в уныние лучше всего игнорировать, даже если это собственная зудящая боль. Сейчас он перетерпит, потом ещё немного и ещё чуть-чуть, а потом уже и не вспомнит, с чего и для чего всё начиналось. Не вспомнит даже лица, пожалуй. Тем более, с завидной резвостью он обнаружил, что действительно начал забывать аккуратно уложенные волосы, очаровательную улыбку и голубые глаза — всё это с меланхоличной тоской меркло в памяти, потому что за весь сезон Макс ни разу не взглянул по-настоящему на Джорджа Расселла. Лёгкие мазки взгляда, чтобы вычленить фигуру, которую он обойдёт за десять метров, но чтобы посмотреть в лицо дольше полсекунды? Нет необходимости. Рациональный подход забывания, даже при навязчиво назойливом присутствии, навязшем на зубах, удавался вполне успешно. Пока всё жужжало его имя, в голове Макса жужжала только яркая сверкающая ненависть. Никакой мести, но, если у него будет хотя бы маленький шанс сделать жизнь Джорджа Расселла на йоту хуже, он сделает и два раза думать не станет. Но сидеть и зацикливаться? Слишком много чести для раздутого эго. — Хорошо, Макс — у меня всё отлично — Ферстаппен, я услышал тебя. Но, помимо этого я увидел, как ты покрошил вокруг себя всё окружение, озлобился, отстранился и потерял то, что искал в себе всю жизнь, — Шарль устало протёр потное лицо с руками, ни разу не помогая себе справиться с жаром. — Что же? — Макс скептически вскинул бровями. — Себя, дорогой, себя, — Леклер ободряюще хлопнул по плечу. — Выдрачивать в себе столько лет хорошее, чтобы потом задушить по одному, как котят дворовой кошки? Подумай, стоит ли победа в войне своей цены, если не остаётся ни подданых, ни человечности, ни себя. — Ты ставишь под сомнения вещи, в которых не смыслишь. Я четырёхкратный чемпион, Шарль, и, прости, конечно, но в тактиках, необходимых для победы, смыслю чутка больше. Напомни, сколько у тебя титулов, чтобы давать мне советы? — Знаешь, а пошёл-ка ты нахуй, — Шарль мило улыбнулся, оставляя Макса в комнате-отдыха одного.

Многое заброшено, многое упущено, многое забыто…

Но я к этому не испытываю больше безразличия. Я знаю, что еще не поздно начать сначала. Моя проблема не в таланте. Его мне хватает с избытком. Моя проблема в том, что точнее всего можно описать таким понятием, как «воля», «желание». И я верю, что теперь — самое время. Я действительно хочу; впервые за многие годы.

Джорджа Расселла мало что беспокоило во взаимоотношениях с людьми, потому что колебать покой столь изменчивыми вещами, как поведение человека, — означало умереть от нервного срыва. Именно поэтому он предпочитал глупостям практичные вещи, например, работу, полноценный сон, хороший внешний вид и заряженный мерс под задницей. Он олицетворял свою команду, воплощал собой в жизнь представление о практичности и отрабатывал до копейки свой контракт, потому что с рождения был аутентичен концепциям маркетинга Тото. Всё было просчитано в идеальных образах, колких ответах и пресловутой британской вежливости. Чёртовы напыщенные англичане — смело можно было адресовать Расселлу и получить выученную очаровательную улыбку в ответ. Приятный акцент, показательно хорошая жизнь и демонстративное спокойствие. Казалось бы, полная противоположность Макса Ферстаппена. Но почему тогда сдержанная кротость и смирение Джорджа Расселла на фоне могильного молчания Макса выглядели такими нервными и растерянными? Почему каждая попытка поймать взгляд, каждое неуклюжее желание столкнуться где-то у гаражей выглядели так демонстративно и отчаянно? Джордж Расселл терял самообладание о непробиваемый голландский холод? Или всё-таки в ворохе вопросов и догадок терял себя? На пресс-конференциях в стае журналистов, даже стоя плечом к плечу, даже показательно адресуя какие-то фразы, Расселл не получал ничего? И британская вежливость вставала костью поперёк горла. И желание вдарить хорошенько перевешивало. Приходилось глотать то, как умело Макс игнорировал его на публике и сглаживать углы. В жизни Расселла были вещи и унизительнее. Совместные подиумы походили на ад. Общие посиделки на самый жаркий котёл. А отсутствующий взгляд — на выстрел в висок. Когда последний раз он видел глаза Макса? Когда он действительно смотрел, чтобы разглядеть отчаяние? Желание поговорить? Ферстаппен умел всё, кроме того, чтобы давать вторые шансы. Ни единой возможности чтобы объясниться. Ни одной долбанной попытки выслушать. Никакого взаимодействия навстречу. Джорджу дробил мозг вопрос, как после стольких откровений в один момент можно стать чужими? Но Макс мог. Прекрасно справлялся, и его бетонные крепости не падали ни на минуту: ни на гонке, ни за её пределами. Сначала он мог мило говорить с Кими, прижимая к себе, а потом повернуть голову в сторону Джорджа и заледенеть в считанные доли секунд. Всё его тепло рассеивалось в мгновение, стоило приблизиться больше, чем на дистанцию выстрела. И только сейчас Расселлу становилось ясно, какой же привилегией являлось ощущать хорошее отношение Макса. Те взгляды, те соприкосновения нагой кожи, аккуратные касания пальцев, крепкие объятия и даже прощальный поцелуй. Всё это было тем, что Расселлу периодически сыпало самообладание внезапными воспоминаниями. И ни одна вылизанная картинка в инстаграме не могла исправить то, как Джордж выпадал из реальности, пытаясь привлечь внимание Ферстаппена. А тем временем финал был ближе. Разрыв между Ландо и Максом меньше. Напряжение в воздухе ощущалось кожей. Тогда-то британское вымуштрованное терпение дало трещину, и практичность Мерседесса уступила чувствам. Расселл дал осечку и начал с безопасной разведки: — Шарль, слушай, — собственный голос казался ему детским писком, — почему вы не общаетесь с Максом? — Потому что он мудак, ясен хуй, — Леклер улыбнулся папарацци, стараясь не выдавать раздражения. — Ну, это мы все знаем, но тебя это никогда не останавливало. Так что между вами произошло? — Джордж двинулся следом за Шарлем, стараясь держаться непринуждённо, словно их разговор лишь праздная беседа. — Вы уже несколько месяцев практически не контактируете. — Джордж, можно дружеский совет? — Леклер вышел из фотозоны, и улыбка спала с него словно бумажная маска. — Во-первых, отъбись, честно. Во-вторых, не нужно корчить здесь показную святость, будто ты вообще ничего не понимаешь. Мы все прекрасно знаем, что ты сделал. И верить в твою позицию святого агнца на столе кровожадного Макса Ферстаппена, что обещает размозжить твою голову об асфальт, серьёзно? Я, может, с виду и дружелюбный, но ты, как британец, лучше моего знаешь, чего стоит наше дружелюбие из папье-маше. Так что по ушам ездить не получится. Манипулировать тоже. Я знаю больше, чем эти журналюги и прочие гонщики, потому что в курсе, что такое дружба. Чему и тебе стоит поучиться. Ездить ему по ушам, зная, что ты ему нравишься, а потом это? Боги у тебя наглости хватает своим ёбанным ртом произносить его имя. Я в ужасе. Может, мы с ним и не общаемся, но я всё ещё его поддерживаю. И знаешь, пожалуй, я не буду пиздеть. В том, что мы не общаемся ебать сколько твоей вины. Вообще во всём хуёвом, что с ним происходило весь этот сезон, ебать сколько твоей вины. И если ты попытаешься сманипулировать мнением общественности насчёт Макса, я обещаю, следующую угрозу о разбитой об асфальт башке, ты получишь от меня. Отъебись от него, оставь его в покое. Ты уже всё испортил, ты уже наделал говна. Так зачем ты его мучаешь? Не смей к нему подходить с разговорами до конца сезона. Даже, блять, не смей. Я скажу охране, чтобы тебе заломили руки и скрутили у туалетов мордой в пол. Сейчас у него на кону титул. Ты испортил ему жизнь, не смей портить и карьеру, уяснил? — тирада Леклера не подразумевала ответа, именно поэтому он, хлопнув Расселла по плечу на прощание, сразу же скрылся в гаражах Ферарри.

Везде ошиблись мы дважды

И обойти ров нам не судьба

Не так уж это и важно

Оказалось неважно

А важно, что ты жива

И слышишь мои слова

Будем дальше плутать

И пусть с тобою тепло

Стало только сейчас

Жаль, не оставили шанса, м-м-м

Чтобы попробовать снова

— лампабикт

И вот первое место, которое не возымело смысла, потому Ландо пришёл третьим. Проигрыш был не столь обидным, сколь обидным было, что родители всё равно бы не пришли. Наблюдать на больших экранах за счастливой матерью Норриса, что душит его в объятиях, было хуже проигрыша. В гаражах Ред Булла было тихо, все искали Макса по территории, но сейчас ему нужно было хотя бы несколько минут тишины. Облитый шампанским, потный и липкий, он сидел, спрятавшись среди колёс в полумраке. Вот ещё чуть-чуть перевести дух, а потом вновь заставить себя улыбаться и давать комментарии насчёт своего поражения. Выигранная битва, но такая беспощадно проигранная война. — Я знал, что ты здесь. Меньше всего хотелось слышать этот голос. Макс промолчал и не потрудился поднять головы. Встречаться взглядом с этим человеком сейчас словно резать себе ногу без жгута и обезбола — долбоебистично и больно. — Тебя ищет вся твоя команда. — Джордж, не действуй мне на нервы. Если ты хотел помочь моей команде, мог бы просто сказать им, где меня искать, а не капать на мозг своим присутствием и плоскими диалогами, — Макс поднял красные от накатывающихся слёз глаза, всем видом демонстрируя враждебность и озлобленность. — Мне нужно послать тебя прямо или ты сам сообразишь? — Если честно, я хотел поговорить, — Расселл уселся рядом, стараясь не соприкасаться, потому что не знал, какая реакция может последовать. Но драки ему сейчас точно не были нужны. — Если честно, я — нет. Съеби, будь другом, — и всё же Макс остался сидеть. — Мне очень жаль, что у меня нет второго шанса. Мне очень жаль, что ты даже не хочешь меня слушать. Мне очень жаль, что всё сложилось подобным образом в момент, когда ты действительно нуждался во мне. Мне бесконечно за многое жаль. Но ни одни извинения не излечат ран, что оставили мои поступки. Ни одно моё «прости» не спасёт то, через что тебе пришлось пройти. И всё же, я бы спас то, что могу. Именно поэтому я здесь. И именно поэтому я хочу сказать, что люблю тебя. Джордж попробовал коснуться руки Макса. Надежда на возможность теплилась в груди. И раскаяние перекосило лицо гримасой. Расселл хотел бы вернуть всё. Хотел бы вернуть Макса — тёплого, радостного, счастливого, своего. — А я тебя больше нет. Ферстаппен выдернул свою руку из чужой, прежде чем выйти к журналистам. Своевременные извинения действительно могли бы изменить многое. Но гордые и упрямые мужчины проигрывали больше, чем споры. И Джордж Расселл проиграл с треском.