Угли милосердия

Месяцы сменяли друг друга, как страницы хроник мейстеров, беременность Дейенерис протекала в спокойном ритме на фоне шума королевства. Королевская Гавань медленно восстанавливалась — завалы расчищались призванными на службу Золотыми плащами, руины Септы заново освящались материалами из каменоломен Драконьего камня. Дейенерис вершила суд в зале Малого Совета, ее платья стали более свободными, серебристые и синие шелка с завышенной талией скорее шептали, чем приказывали. Тошнота прошла, сменившись зверским аппетитом к медовому инжиру из Дорна, копченой форели из Долины и бесконечным свиткам из Цитадели, посвященным преданиям о родах. Влияние Джона пронизывало все это, неуловимое, как северный туман. Он ратовал за то, чтобы десятина с зерна шла на прокорм простого люда, а не копилась для короны; чтобы патрули Безупречных охраняли ворота, а не терроризировали улицы. - Королева, которая кормит свой народ, правит его сердцами, - говорил он за поздним ужином, и его вилка застыла в воздухе, когда она взяла кусочек с его тарелки. Она рассмеялась. Перемены происходили стремительно. Однажды вечером, когда они прогуливались по крепостной стене, малыш — или малыши, поскольку Эброуз предполагал о близнецах из-за учащенного сердцебиения, - отчаянно брыкался. Дейенерис остановилась, задыхаясь, и прижала руку Джона к своему животу. - Чувствуешь? Как будто там идет война. Он улыбнулся, на мгновение по-мальчишески, морщинки вокруг его глаз разгладились. - Маленький воин. Подходит для «наследника льда и пламени». Эти слова поразили ее. «Лед и пламя» — песня, о которой болтал ее брат Визерис, пророчество, заставившее ее пересечь море. Но теперь это было похоже не на ярмо судьбы, а скорее на тепло домашнего очага. Она стала меньше командовать и больше прислушиваться: к колким советам Тириона о монетах, к воронам Сансы Старк из Винтерфелла, призывающим к союзам через брак, а не через сталь. Даже судьба Серсеи смягчилась в ее сознании — не погребальный костер, а изгнание к Безмолвным сестрам, живая могила клятв и молчания. Джон называл это милосердием. Она сопротивлялась выживанию, но с меньшим ожесточением. И все же в тихие часы ее не покидали сомнения. Иногда она просыпалась ночью в поту, ей снился бесконечный звон колоколов, город - погребальный костер, поглотивший ее ребенка. Тогда Джон обнимал ее, рассказывая истории о Севере — о том, как Нед Старк учил его чести в богороще, как Арья однажды освежевала камбалу на ужин и посмеялась над потрохами. Истории о жизни, упрямые и мелкие, которые пробивали бреши в ее драконьей броне. К шестой луне ее живот заметно округлился, превратившись в купол упругой кожи, испещренной голубыми прожилками. Двор гудел — барды слагали песни о чуде, сотворенном Королевой Драконов, простой люд оставлял у ворот подношения в виде молока и хлеба. Дейенерис почувствовала перемену в себе, размягчение позвоночника, готовность согнуться там, где однажды она могла бы разбиться вдребезги. - Ты меняешь мир без единого огонька, — сказал Джон однажды днем, когда они устроили пикник в богороще - подарке от него, чардревах, пересаженных с Перешейка. Она откинулась на одеяло, ноги в мягких шлепанцах опухли, рука рассеянно поглаживала изгибы тела. - Или мир меняет меня, - ответила она, срывая клубнику и подавая ее ему. Сок окрасил его губы в красный, как кровь, цвет, и она смахнула его поцелуем, ощущая мимолетное обещание лета.