Пробудившийся: Дикий цветок

Ярость клана Львов катилась по улицам раскалённой волной. Казалось, весь город поднял шерсть дыбом. Воздух вибрировал, и эта вибрация уходила к корням Мирового Древа, которое отвечало едва слышным гулом, словно от боли. Леонар, могучая грива которого была вздыблена, сжимал побелевшими пальцами рукоять меча, стоя перед воротами сектора Пепельной Стаи и требуя немедленной выдачи «огненного чудовища». За спиной принца скалилась дюжина вооружённых львов в сияющих доспехах. Одно неверное слово — и они рванут вперёд. Только железная воля Аграна и безмолвный, но внушительный авторитет подошедшей Урсы, чьё массивное тело перекрыло проход, сдерживали львов. В воздухе витало так много феромонов доминирования и вызова, что я начал чувствовать, как внутренний зверь требует, чтобы ему дали поучаствовать в заварушке. — Они не станут слушать голос разума, — хмуро сказал Агран, зайдя в наши покои. Глаз вождя горел в гневе, уши были прижаты, а хвост ходил ходуном. — Улики слишком удобные. Запах серы, ожог на Солнечном Древе в форме его лапы… Для них всё сходится в одну картинку: дракон пришёл — священное место пострадало. Игнис, стоя у занавешенного окна, глядел в щель вниз на улицу, где зарождался хаос. Сейчас он действительно напоминал зверя в клетке. Бронзовая чешуя потускнела, гребень на спине вжался в тело, но жар, исходивший от дракона, никуда не делся. Он стал плотным, тугим, словно раскалённый металл под коркой шлама. — Тогда мы найдём того, кого они так жаждут увидеть, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, вязкая злость. — Настоящего виновника. Того, кто подставил дракона и решил стравить кланы. Игнис медленно повернулся. Золотые глаза вспыхнули идеей. — А я ведь смогу обнаружить след огня, оставленного на древе. — произнёс он низко. — Даже перенаправленное и выхолощенное, моё пламя всегда оставляет на астральном плане характерный след. Люция уже стояла в дверях, в полной боевой готовности. Она проверяла крепление поножей на мускулистых, покрытых серебристой шерстью бёдрах. Уши волчицы напряжённо торчали, а хвост нервно подрагивал. Торк и Бьярн также были во всеоружии. — Тогда не будем ждать, пока Леонар решит, что львиная гордость важнее мира, — сказала волчица. — Выдвигаемся сейчас же. Мы выскользнули из сектора через потайной ход, известный только Аграну и высшим офицерам Стаи. Это была узкая расщелина в скале, скрытая за подвижной каменной глыбой, пахнущей мхом и вековой сыростью. Город кишел стражами львов. Их рык, переклички и звон доспехов доносились с главных улиц. Мы, словно тени, двигались по крышам, по заброшенным чердакам и по узким проходам между зданиями. Вёл группу я, так как чувствовал через связь с жизнью города каждый патруль, каждый вздох спящих горожан и каждый трепетный импульс страха. Мы были призраками, невидимыми для разъярённой толпы. Священная Роща Львов встретила тяжёлой, вязкой атмосферой. Древнее Солнечное Древо, исполинский дуб, чья кора излучала мягкое тепло, было опалено. На стволе зиял уродливый, чёрный шрам в форме драконьей лапы. Львы-жрецы, стоявшие на страже, при нашем появлении издали низкое, предупреждающее рычание. Их тела были обнажены по пояс, а гривы украшены ритуальными оберегами. Когти, длинные и острые, обнажились. Однако, одного тяжёлого взгляда Аграна и резкого всплеска его феромонов хватило. Жрецы отступили, прижав уши и опуская головы. Игнис приблизился к обугленному участку. Он медленно протянул руку и, не касаясь коры, закрыл золотые глаза. Пальцы с толстыми, прочными когтями слегка подрагивали. — Не моё, — сказал он хрипло. — Холодный огонь. Мёртвый. Ворованный. Как будто кто-то вырвал клочок моей сущности, пропустил через ледяную призму и выплеснул обратно. Я опустился на колени и прижал ладони к прохладной, влажной земле у корней древа. Плавно отпустил сознание, позволив ему раствориться в общем гуле жизни столицы. На этот раз искал не гармонию, а диссонанс. Разрыв. Червоточину. И нашёл её почти сразу. Тонкую, ядовитую, похожую на нервный импульс боли. Нить, которая тянулась от камня вглубь, в старые, забытые уровни города. В лабиринт канализационных туннелей и катакомб, что лежали глубоко под ногами. — Под нами, — сказал я, поднимаясь и отряхивая ладони. Мне показалось, что на них остался липкий, невидимый налёт лжи. — Там есть... жизнь. Но… искажённая до неузнаваемости. Больная. Мутировавшая. Откладывать в долгий ящик не стали. Спуск в подземелье через ближайший канализационный сток был похож на погружение в чрево гигантского, больного создания. Дневной свет и свежий воздух сменились влажным, спёртым полумраком. Где-то в глубине капала вода, отражаясь эхом от каменных стен колодца. Пахло… всем сразу. Вековой плесенью, тухлой органикой, сточными отложениями, химией, старой магией, которая десятилетиями сливалась сюда вместе с отходами, вступая в безумные реакции. Быстро темнело. Пока остальные прилаживали к доспехам светящиеся грибы-лунники, я одним движением отделил активирующую железу от ножки. Холодное синеватое свечение гриба вспыхнуло в разы ярче, окрасив стены в цвет полярного неба. — Ты что сделал? — спросила Люция щурясь. — Увеличил площадь люминесценции, — ответил я, прилаживая яркий гриб к наплечнику. — В их клетках содержится фермент, который... неважно. Зато теперь видно дальше. В синеватом свете грибов мелькали тени. Многоножки с сегментами, похожими на человеческие позвонки. Слизни, оставляющие за собой странную, липкую паутину, в которой копошились бледные жуки. Вся эта живность ощущалась не самостоятельными существами, а частью единого, больного организма. — Не нравится мне всё это, — проворчала Люция принюхиваясь. — Ни одного свежего следа. Запахи словно вымараны подчистую. Как в тех катакомбах с первым Безликим. — А я что-то чувствую, — прошептал Игнис, двигаясь впереди меня. От дракона исходило ровное тепло, словно маленький островок жизни в этом царстве гнили. — Не глазами и не носом... кожей... Голод. Постоянный, ненасытный голод. Мы спускались всё ниже. Главный туннель постепенно расширялся, стены из грубого камня сменялись аккуратной кладкой, а потом и вовсе чем-то странным. Слоистыми, пористыми породами, пропитанными старой магией. Я чувствовал, как живая ткань мира в этом месте заменяется чем-то чужим и жёстким. Словно мы шаг за шагом входили в чужой организм. Появились крысы. Их было много, и они были везде. Не привычные глазу грызуны. Размером с крупную собаку, вздутые, со рваной шерстью, из-под которой местами выглядывала покрасневшая кожа, обильно покрытая язвами. Глаза слепые, мутно-жёлтые, светящиеся кровавым светом. А самое отвратительное — кожистые перепонки на лапах, явно предназначенных для плавания, и длинные, покрытые хитином хвосты, заканчивающиеся ядовитыми жалами. Запах стоял такой, что я чуть не закашлялся: гниль, болезнь, химия, старый яд и свежая магия разложения. Одна из тварей, учуяв тепло Игниса, издала пронзительный звук, от которого заложило уши, и бросилась в атаку. Её движения были резкими, дёрганными, некоординированными, но невероятно быстрыми. Люция встретила её, как подобает лучшей воительнице Пепельной Стаи — стремительным выпадом и ударом когтей. Но когти, способные распороть брюхо даже дикому кабану, с противным скрежетом скользнули по хитиновой защите, не оставив и царапины. — Их броня слишком прочна! — крикнула она, отскакивая с грацией кошки. Мой взгляд скользил по стенам туннеля, выискивая знакомые очертания в жутких наростах. Нашёл! Бледные, похожие на трупные пальцы, усики ползучего мха-душителя. В книгах Морваны его описывали как паразита, чьи споры разъедают хитин. Я сорвал несколько стеблей, размял их в ладони, смешивая со слюной — примитивный, но работающий катализатор. — Люция, отвлеки их! — крикнул я, и волчица, не раздумывая, сделала ложный выпад. Я швырнул липкую массу прямо в морду следующей крысе. Раздалось шипение, едкий дым потянулся от панциря. Тварь взвыла, когда природная броня начала пузыриться и трескаться. Это был не смертельный удар, но дыру в её защите волчица использовала мгновенно, втыкая меч. Игнис, уверенно отодвинув Люцию за спину, шагнул вперёд. Он не стал использовать ослепительное, солнечное пламя, понимая, что в замкнутом пространстве это будет опасно для нас. Дракон поднял руку, из ладони с тихим шипением вырвался тонкий, сконцентрированный луч неяркого, белого света. Луч, коснувшись крысы, начал... её растворять. Хитин дымился и пузырился, плоть плавилась, как снег на раскалённой сковороде. Тварь издала отчаянный визг и распалась на несколько дымящихся, полужидких кусков, которые продолжили разлагаться с ужасающей скоростью. — Кислотный огонь, — пояснил Игнис. — Не разрушает, а лишь катализирует распад. Как раз… для подобной нежити. Туннели начали расширяться в залы. Стены покрылись органическими наростами словно гигантские полипы. Они пульсировали, дышали, сочились мутной жидкостью, испуская тусклое, фиолетовое свечение, освещающее пространство мертвенным светом. Воздух стал густым, липким и сладковатым. — Это неестественная эволюция, — сказал я, чувствуя, как моя связь с жизнью в этом месте искажается, скручивается в узлы боли. — Это... словно лаборатория. Чья-то мастерская. Кто-то намеренно экспериментировал здесь с жизнью, создавая этих мутировавших тварей. Ручная работа. — Морвана, — с животной ненавистью прошипела Люция, обнажая клыки. — И её истинные хозяева. Они готовят себе армию. Прямо у всех под ногами. Главный тоннель вывел нас на огромную, поражающую воображение подземную площадь. Куполообразное пространство, свод которого терялся в темноте. Святилище. Но, не богам света или природы, а чему-то совершенно иному, чуждому. В центре площади стоял уже знакомый, отполированный до зеркального блеска обелиск, испещрённый теми же кошмарными символами, что мы видели в ледяных катакомбах. Вокруг него по кругу горели чёрные свечи, чьё пламя не давало света, а, казалось, всасывало его, создавая вокруг себя ореол ещё более густого мрака. Перед обелиском, на коленях, располагались ряды из существ разных рас. Волки, лисицы, барсуки, даже пара худых, испуганных баранов. Они были бледными, как простыня, глаза широко открыты, но лишены мыслей или эмоции. Рот каждого приоткрыт в беззвучном крике. Из груди несчастных, прямо из области сердца, тянулась тонкая, чёрная, почти невидимая нить, которая соединялась с чёрным камнем обелиска. Существа были живы. Их сердца бились, грудь поднималась в мерном дыхании, но жизненная сила, воля и сама сущность медленно и методично выкачивалась, напитывая ненасытный алтарь. Неподалёку, на небольшом каменном возвышении, находилась Морвана. Её гибкое тело было облачено в облегающий костюм из чёрной кожи, который подчёркивал каждый изгиб пантеры. Чёрная, как смоль, шерсть идеально уложена, а в глазах, плясали огоньки холодного триумфа. Рядом, не касаясь земли, парил знакомый облик. Безликий. На этот раз его форма была более чёткой, материальной. Чёрный, струящийся плащ без единой складки, а под капюшоном вращающаяся воронка чистого мрака, из которой исходил леденящий холод. — А вот и гости пожаловали, — голос Морваны был сладким как мёд, и таким же приторно-ядовитым. Помимо усталости, в нём слышалась неподдельная радость. — Как мило, что вы к нам присоединились. Мы как раз готовились к кульминации... к открытию врат для истинной силы. — Прекрати это, Морвана! — крикнул я. — Эти звери ни в чём не виновны и не должны пасть жертвой твоих нездоровых амбиций! Отпусти их! — О, ещё как виноваты, мой наивный цветок, — пантера улыбнулась, обнажив острые, идеальные клыки. — Они виноваты в своей слабости и в своей глупости. В стремлении верить любым обещаниям. Я предложила им силу, исцеление от болезней, бессмертие... и они пришли сюда добровольно. Теперь их жертва, их ничтожные жизни, откроют путь для того, кто даст силу только достойным. Это честь для них. Игнис не стал тратить время на словесные перепалки. Его терпение лопнуло, дракон выпустил сноп ослепительного белого пламени прямо в основание чёрного обелиска. Всё святилище на мгновение озарилось ярким светом. Но когда пламя коснулось поверхности камня, оно... впиталось. Обелиск сложно служил губкой, впитывающей любую энергию. Камень на мгновение слабо дрогнул, а свечи вокруг него вспыхнули ярче. — Напрасная трата энергии, Пробудившийся Огня, — внезапно заговорил Безликий. Его голос прозвучал множественно, словно шёпот тысячи голосов, доносящийся из бездны. — Этот алтарь питается жизненной силой. Ваша магия, какой бы мощной она ни была, лишь ускорит процесс. Вы удобряете почву для нашего господина. Морвана сделала изящный, небрежный жест. Из окружающих нас туннелей, из каждой трещины в стенах, хлынули твари. Не только гигантские крысы, но и другие химеры. Существа, похожие на волков, но с хвостами скорпионов, увенчанные ядовитыми жалами. Летучие мыши с размахом крыла в пол метра, с длинными, тонкими хоботками, явно не предназначенными для сбора нектара. Следом просочилось нечто, напоминающее гигантскую, медленно перемещающуюся амёбу из прозрачной, студенистой массы, внутри которой плавали не до конца переваренные останки предыдущих жертв. — Держим круг! — рявкнул Агран. Завязалась хаотичная битва. Торк и Бьярн встали спиной к спине, создав непробиваемый живой форпост. Волк использовал свою скорость и когти, чтобы отвлекать и ранить, в то время как медведь, своей массой и чудовищной силой принимал на себя основные атаки, раскалывая черепа тварям мощными ударами лап. Люция с Аграном, подобно серебристому смерчу, носились среди врагов, используя невероятную скорость. Они ловко уворачивались от ядовитых жал и когтей, нанося точные, смертоносные удары в уязвимые места, глаза, суставы, незащищённые участки на брюхе. Игнис же стал нашим главным заслоном. Он выпускал снопы кислотного пламени, выжигая целые группы мутантов. Огненный луч выписывал в темноте причудливые узоры, оставляя после себя лишь дымящиеся лужи. Но, тварей было слишком много. Они лезли, не зная страха, не чувствуя боли, подчиняясь лишь одной команде — уничтожить. Я же попытался сделать то, что у меня получалось лучше всего. Обратился к жизненной силе пленников, пытаясь разорвать вампирические нити. Мои попытки достучаться до их душ, отскакивали от стен обелиска, как горох от брони. Я чувствовал страх, боль и отчаяние жертв, но никак не мог к ним пробиться. — Александр! — закричала Люция, отбивая очередной удар. — Обелиск вытягивает связь с миром! Ты должен разрезать эту связь, а не ломиться в сам камень! Я закрыл глаза, отгородившись от хаоса схватки, и снова погрузился в океан жизни. На этот раз не искал диссонанс, а прощупывал слабые, угасающие искорки сознания, что были прикованы к чёрной дыре обелиска. Это было похоже на попытку распутать клубок паутины в темноте, не порвав ни одной нити. Я чувствовал детские воспоминания жертв, их несбывшиеся мечты, любовь и страх смерти. Я посылал им обратно волны спокойствия, утешения, тепла и обещания свободы. Шептал их душам, что всё закончится и что они будут спасены. Слал по нитям не силу, а антидот. Образ чистой воды, солнечного света на листьях, терпкого запаха хвои. Одна из нитей дрогнула и лопнула у самого обелиска. Старый лис, к которому она вела, обмяк, рухнув на камень. Я ухватился за следующую. Затем ещё за одну. Чем больше нитей я обрывал, тем более нервным становилась пульсация обелиска. Его гладкая поверхность покрылась тонкими трещинами. С каждой оборванной нитью каменные полы вокруг нас теплели, а на стенах, покрытых слизью, распускались, призрачные цветы из чистейшего света, которые тут же угасали, задавленные мраком. Мировое Древо, даже здесь, под землёй, откликалось на исцеление. — НЕТ! — проревел Безликий. Тенеподобная форма заколебалась, став менее плотной. — Ты... разрушаешь... великое дело и лишь отсрочиваешь пришествие! Он двинулся к нам, выпуская из-под плаща щупальца холодной тьмы. Но, на пути встал Игнис. Понимая, что обычный огонь бесполезен, он использовал нечто иное. Он направил на тень не луч пламени, а сконцентрированный поток своей воли. Чистой, несгибаемой решимости, своего права на существование. Своей ярости, превращённой в оружие. Этот невидимый луч не сжигал, а... развеивал, растворял саму ткань, из которой состоял Безликий. Тень заколебалась, став прозрачной, и начала распадаться. — Ты... не можешь... уничтожить... нас... — голос Безликого прерывался, теряя множественность. — Мы... везде... Мы... в самых тёмных углах... каждого сердца... — Может быть, — спокойно ответил дракон. — Но здесь и сейчас — нет. В этот момент я разорвал последнюю, самую толстую и прочную чёрную нить. Обелиск издал глухой, надломленный звук, словно гигантское стекло дало трещину. Чёрные свечи вокруг него потухли. Наступившая краткая тишина была оглушительной. Её тут же нарушило тяжёлое, прерывистое дыхание, стоны раненых и тихий плач освобождённых, которые начинали приходить в себя. Обелиск выдал последний, надломленный звук. Камень потерял внутренний свет и стал просто… камнем. Чёрным, тяжёлым и мёртвым. Безликий растворился клочьями дыма. Затихающий голос прошелестел у меня в голове: «Ты лишь отсрочил. Он придёт всё равно». На лице Морваны, обычно идеально контролируемом, проступила чистая, почти животная ярость. — Это ещё не конец, Александр, — прошипела она, уклоняясь от атаки Люции. — Ты всё равно станешь ключом. Вы, Пробудившиеся, — для этого созданы. Она выдернула из-за пояса маленькую чёрную сферу и бросила её нам под ноги. Та ударилась о камень и разлетелась, выпуская густой, едкий дым, который моментально заполнил зал. Запахло жжёным перцем, серой и чем-то травянистым, насильно уводящим сознание. — Не вдыхать! — скомандовал Агран. — Это дурманная смесь! Торк, Бьярн, прикрыть отход! Эй вы! Все, кто пришёл в себя, отступаем к туннелю! Рука автоматически потянулась к поясному мешочку, где хранились растительные образцы. Я вытащил смятый лист серо-зелёного сухостоя. — Разжуй! — скомандовал я, с силой суя половину листа в руку Люции, а вторую засовывая в рот. Горький, вяжущий вкус тут же перекрыл сладость дурмана. — Морская полынь, антидот против нейротоксинов. Полностью не защитит, но ясность мысли удержит. Отходили, пятясь и прикрывая друг друга. Всё ещё чувствуя головокружение от магического напряжения, я схватил под руку одного из спасённых — молодого, антропоморфного барана, чьи ноги подкашивались. Его шерсть была мокрой от пота и слизи, а дрожащие губы что-то беззвучно шептали. Запах страха, смешанный с резким химическим дымом, стоял вокруг нас плотной пеленой. Только выбравшись из эпицентра, смогли перевести дух. Картина была удручающей. Недобитые мутанты ещё корчились на полу, издавая булькающие звуки. Наши силы были измотаны. У Бьярна из глубокой царапины на плече сочилась тёмная кровь, а Торк хромал на одну лапу. Но, мы были живы. К тому же спасли два десятка обитателей города. Обратный путь по туннелям был вдвое тяжелее. Мы шли медленно, неся на себе тех, кто не мог идти сам. Игнис, чьё тёплое тело стало источником утешения для обессилевших, поддерживал старого лиса, который безостановочно дрожал. Когда мы выбрались наружу, через сток, нас встретила предрассветная мгла и... молчание. Звенящее и напряжённое. Львы стражники, которых позвали на помощь жрецы, нас тут же заметили. Их факелы и клинки устремились в нашу сторону. Однако, увидев разношёрстную, испачканную грязью и кровью группу, они замерли в нерешительности. — Это ещё что за... — начал один из стражей, но тут же заткнулся, разглядывая бледные, испуганные лица спасённых. — Это жертвы реального осквернителя вашего Древа! — так, чтобы слышали все, объявил Агран. — Того, кто хотел стравить наши кланы, пока накапливал тёмную мощь под ногами всех горожан! Ведите нас к Леонару. Сейчас же. Львы даже не попытались спорить. Они образовали вокруг нас почётный, или скорее, сторожевой эскорт, и мы двинулись к цитадели. Слухи, как всегда, убежали вперёд. К тому времени, как мы дошли до Зала Согласия, там уже собрались старейшины основных кланов. Леонар стоял в центре, его поза была всё ещё напряжённой, но в глазах читалось смятение. Урса, массивная и невозмутимая, ждала, сложив лапы на животе. Мы вошли. Наш облик — грязный и окровавленный, был красноречивее любых слов. Воздух в зале взорвался возгласами ужаса, гнева и недоверия. — Объяснись, Агран! — потребовал Леонар, но его рык уже потерял прежнюю уверенность. Вождь предоставил слово мне. Я вышел вперёд, чувствуя на себе тяжёлые взгляды, и начал просто рассказывать. О подземном святилище. О чёрном обелиске. О мутантах. О Безликом и о Морване, которая стояла во главе заговора. Я говорил о том, как жизненная сила спасённых нами жертв выкачивалась, чтобы открыть врата для «Того, Что Ждёт». Когда я закончил, в зале повисла гробовая тишина. Затем один из спасённых, тот самый старый лис, которого поддерживал Игнис, внезапно упал на колени и зарыдал. — Она... обещала вернуть… мою покойную жену... — всхлипывал он. — Говорила, что у неё есть сила... Я так долго был одинок... и поверил... Это признание, его сломанная, настоящая боль оказались сильнее любых аргументов. Плечи Леонара опустились. Он подошёл к Игнису и встал так, чтобы весь зал видел его. Затем, медленно склонил голову. — Пробудившийся Огня... клан Львов признаёт свою ошибку. Мы были ослеплены гневом. Приносим свои извинения тебе и твоим спутникам. Игнис, к моему удивлению, не стал злорадствовать. Он кивнул, гребень на спине дракона мягко колыхнулся. — Гнев — опасный советчик. Уж я знаю это лучше многих. Важно то, что мы теперь знаем лицо истинного врага. С этого момента мир в городе потерял статус хрупкого. Он окреп, как металл после закалки. Все крупные кланы Белого Города — Волки, Львы, Медведи, Лисы и даже осторожные Бараны, объединились перед лицом общего врага. Было решено немедленно начать подготовку к войне. Создать объединённый совет и отправить по стране лучших разведчиков, чтобы выяснить планы Морваны и Безликих. Но, всё это происходило уже без нас. Мы, не чувствуя ног от усталости, вернулись в сектор Пепельной Стаи. Была уже глубокая ночь. Нас встретили как героев, но героизм имел свою цену. Мы были пусты. Запах смерти, чужой магии и собственного пота въелся в кожу, шерсть и чешуйки. Пришлось топать в общественные купальни. Большой бассейн, вырубленный в скале и наполняемый горячими источниками, в этот поздний час был пуст. Пар поднимался к сводчатому потолку, а в воздухе витал аромат целебных солей и трав. Мы скинули с себя грязную, пропитанную кровью и слизью одежду. Я видел, как Люция, стоя спиной ко мне, с трудом расстёгивает застёжки на доспехе. Её спина, обычно идеально прямая, была ссутулена. Я подошёл и помог ей, хотя и мои пальцы заметно дрожали. Шерсть на спине волчицы была влажной от пота и слипшейся в паре мест от засохшей крови. Она обернулась. Под глазами залегли тёмные тени, но голубые глаза светились смесью истощения и глубокого удовлетворения. Люция не сказала ни слова, просто прижалась лбом к моей груди. Я обнял её, чувствуя, как тело самки, горячее и живое, трепещет от остаточного напряжения. Игнис уже находился в воде, погрузившись по плечи. Бронзовая чешуя отливала в тусклом отсвете грибов, а пар поднимался от дракона более интенсивно, чем от воды. Он закрыл глаза, гребень на спине расслабился и мягко заколыхался. От Пробудившегося исходило ровное, глубинное тепло, которое приятно разливалось по всему бассейну. Горячая вода обожгла кожу, но это было приятное, очищающее жжение. Грязь и кровь начали отставать, смешиваясь с водой. Мы молча мыли друг друга. Я натирал спину Люции ароматным мылом из мёда и воска, смывая с серебристой шерсти следы кошмара. Мои пальцы нежно разминали её напряжённые плечи и шею. Волчица тихо стонала, слегка выгибаясь, словно котёнок. — Тебе самому мыло не помешает, — проворчала альфа, повернувшись и отобрав губку. — А то пахнешь подземельем сильнее, чем те вонючие крысы. Она занялась мной с тем же усердием. Горячая вода, сильные ладони с мягкими подушечками пальцев, лёгкие царапающие движения когтей по голове и шее. Я поймал себя на том, что готов заснуть прямо так, сидя в воде, уткнувшись лбом в грудь своей женщины. Когда мы выбрались из источника и обернулись в мягкие, тканевые полотна, наш взгляд встретился. В нём было всё: и благодарность за спасение, и боль от пережитого, и жажда близости. — Пойдём, — сказала Люция. — Я больше не хочу чувствовать под ногами камень. Игнис остался в купели. Он, кажется, уже задремал. Дыхание дракона стало глубоким и ровным, а тепло, исходящее от него, наполняло пространство уютом.

***

В наших покоях было темно и тихо. За окном красовались лу́ны. Комната пахла травами, шерстью, дымом камина и нами обоими. Здесь не было чужой магии, крови или дыма из катакомб. Мы замерли посреди комнаты, по-прежнему завернувшись в полотнища. Две фигуры, одним своим видом напоминающие о том, что жизнь — упрямая штука. Я скинул с себя ткань, оставляя её на полу. Она ответила тем же. Тело волчицы было прекрасным, покрытое влажной серебристой шерстью, сияющей в свете лун. Моё — бледнее и уязвимее, но сейчас это не имело значения. Мы потянулись друг к другу, как два существа, которым слишком долго говорили «потом». В памяти этой ночи осталось не последовательность движений, а ощущения. Её пальцы, цепляющиеся за мои плечи. Её грудь, прижимающаяся ко мне. Мои руки, что держали волчицу так, словно она единственный якорь в бушующем море. Её тихий, сдавленный стон, когда мускулистое тело, наконец, позволило себе расслабиться. Мой собственный голос, сорвавшийся на хрип, когда напряжение этого дня окончательно выгорело. Мы не пытались забыться. Мы, наоборот, заново проживали всё. Через прикосновения, дыхание, тепло. Когда всё кончилось, мы лежали переплетясь. Люция устроилась на мне, привычно положив голову на грудь, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Мои пальцы машинально гладили шерсть на спине, находя там отдельные вихры и небольшие шрамы. Запах соития, смешанный с естественным ароматом волчицы, окончательно вытеснил из памяти мёртвый дух катакомб. — Мы живы, — сквозь сон пробормотала она, почти беззвучно, коснувшись губами моей щеки. — Да, живы. — ответил я и заснул, держась за Люцию, как за корневую жилу в мире, который начинал трещать по швам.