Стажёр

Семён Ефимович усадил их в тесном, пахнущем бумагой и старым кофе кабинете — как будто у него были не стажёры, а гости, и он уже рад им, ещё не выяснив, толковые ли. Зверодивы расположились полукругом: две «собаки» у его ног, одна — у батареи, где теплее. — Ну что, деточки, — начал он, — краткий ликбез, чтоб не угробили себя и «скотинку». Знакомьтесь: Обсидиан, Изумруд и Алмаз. Он подмигнул дивам. — Клички не я придумал, такими мне достались. Перейдут в первый класс — новые имена получат. На полицейской-то работе рано или поздно нажираются они всякой переступной гадости… Как только животы не болят, а? Слово он произнёс с такой заботливой нежностью, будто речь шла о домашних любимцах, а не о дивовском спецконтингенте. — Значит так. Первое. Дивы второго класса у нас привязаны к полицейским жетонам. Не к вам лично — и слава богу, — а к железке. Они не ваши, они государственные, вот и относитесь к ним как подобает. Он щёлкнул пальцами. Изумруд поднял голову и фыркнул, словно соглашаясь. — Третье. «Скотинки» наши любят всё жирное: говяжьи внутренности, куриные шейки, а раз в неделю, как поощрение за хорошую работу, полагаются им и живые куры, а бывает — и барашки. Но на смене кормить нельзя — только по расписанию. Сытый див ленив, голодный — нервный. А на дежурстве нам нужен помощник работящий и спокойный. Алексей непроизвольно улыбнулся. Зверодивы при этом казались сущими ангелами. Семён Ефимович потер лоб. — Четвёртое. Не повышаем голос — слышат и так прекрасно. Орущий почём зря колдун мало похож на сильного хозяина. Не бегаем вокруг них — воспринимают как игру. Не дёргаем за уши — ну это просто хамство. Он посмотрел строго, но спрятавшаяся в углах глаз улыбка разрушала эту строгость. — И если какой-нибудь впечатлительный гражданский начнёт рассказывать вам, что «ди-ивы жрут людей, заговор дивов, император Пустоши готовит экспансию, всех завоюет и заморозит», вы киваете, улыбаетесь и не спорите. Есть и такие, кто действительно жрет, но если такое обнаружим, то обращаемся в Управление. Вера заёрзала. Отличница, она всё это и так знала. — Пятое. Если вы чувствуете, что див ведёт себя странно — не геройствуйте. Всё, что выбивается из их обычной манеры: глаза стекленеют, дыхание сбивается, хвост дрожит… ну, хвоста тут нет, но вы поняли. Или вот… — он подмигнул Алексею, — бурчит что-то себе под нос. Они так делают, когда им поручили то, что им не нравится. А если им не нравится — значит, в задании есть подвох. Алексей уточнил: — Мне они могут сказать всё прямо. Семён Ефимович откинулся на стуле, скрипнув. — Да, о даре твоём осведомлён. Но не всё и не всегда можно высказать. И наконец — шестое. Если сомневаетесь — спрашивайте. Если всё понятно — тоже спрашивайте. Если кажется, что понимаете лучше меня — всё равно спрашивайте. Колдуны — народ особенный, а гордыня — главная причина всех бед, которые мы потом расхлёбываем. Он хлопнул ладонью по стопке дел. — Ну, вроде всё. Теперь — к работе. Где наша прекрасная рутина? Ну что ж… бегать тебе, Верочка, за нас двоих придётся. А мы с Алексеем бумажки перебирать будем. Гляди-ка, вот, например, дела о пропавших без вести. Алексей приподнял бровь. — Мы с ними… как работаем? — Положено, — буркнул старик. — Любое исчезновение колдуны с дивами проверяют в обязательном порядке. Вдруг это какой див сожрал. Такое редко, но, увы, возможно. Он покосился на Алмаза: — Не ты, не ты, не ворчи. Я по инструкции говорю. Алмаз обиженно фыркнул, но улёгся обратно. — Так что, молодёжь, — продолжил Семён, — разделяем стопку. Смотрим, изучаем, при необходимости выезжаем на место. Вера хмыкнула, готовая к работе, и подала Алексею несколько папок. Не было экшена, погонь, дуэлей колдунов на крышах. Были бумажные дела, зверодивы и настоящее, тихое ремесло. И это, подумал Алексей, удивительным образом подходило ему больше всего. Дел в участке оказалось унизительно мало — для большого города, казалось бы. Семён Ефимович лишь махнул рукой: — У нас район спокойный, ребятки, самое то для стажёров. Два-три пропавших в месяц — потолок. Бывает, конечно, всплеск, но сейчас… тишь да гладь. На текущий момент дел было семь. Тоненькая, почти невесомая стопка. С виду — ерунда. На деле — человеческие жизни. Алексей перебирал папки медленно, почти бережно. Он никогда не думал, что бумага может быть такой тяжёлой. Каждое досье пахло чужим страхом и незавершённостью. И вот одно — зацепилось сразу. Павел Аркадьевич Кочетов, 27 лет. Диагноз: системная красная волчанка. Биография: выпускник Литинститута, снимал комнату у Чёрной речки; печатался в сборниках, работал в газете, читал стихи в подвале кафе «Ангел». Курил «Яву», писал про дождь, смерть. — Классика, — тихо сказала Вера, заглянув через плечо. — Такой типаж, будто специально выведен в лаборатории для поэтических подвалов. Алексей усмехнулся краем рта. Исчезновение: ушёл на прогулку «искать вдохновение». Последними его видели соседка и её сын. Подарил мальчику лебединое перо. Ничего необычного: Кочетов любил соседских детей, часто дарил им всякие безделушки. А вот дальше — странное. На подоконнике остался листок со стихами. Удивительно слабые для публикующегося человека — будто писал не он. Или писал он, но не в себе. Алексей поднял листок к свету. «Мне белым лебедем бы стать И жизнь и смерть свою решать. И я хотел других спасать. Получится иль нет опять.» Вера перекосилась. — Это что… попытка символизма? — Это… — Алексей задержал дыхание, — это звучит как черновики Кузи. Вера переглянулась с ним. Алексей задумался. Лебедь. Лебедь, читавший медицинский вестник в саду «Дивного места». Жизнь и смерть. «Других спасать». «Я делаю плохо». «Вы похожи на людей, которым я делаю плохо». Чем похож? *** Следователь, ведущий дело о пропаже Кочетова — мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усами и усталым лицом, — пролистал материалы, почесал лоб и пожал плечами: — Честно говоря, не думаю я, что тут див. Или что это вообще убийство. Зачем? Парень и так болел… волчанка-то штука злая. Он почти не выходил, мучился. Зачем его трогать, если сам… ну… Он неуклюже развёл руками. Фраза повисла в воздухе. Вера едва заметно поморщилась, а Алексей усмехнулся. — Не скажите… Жить можно хотеть в любом состоянии. Следователь смутился, кашлянул, словно оправдываясь: — Я… я не это имел в виду. Просто логика… такие случаи ведь часты. Человек болен, отчаяние, одиночество… — Конечно, — Алексей кивнул почти вежливо. — Но иногда человек, умирая, цепляется за жизнь сильнее любого молодого и здорового. Болезнь не отменяет желания жить. И уж точно не отменяет права, чтобы его смерть расследовали внимательно. Следователь потупил взгляд в бумаги, будто там нашёл спасение от собственного неловкого сострадания. Когда они вышли из кабинета и отошли на пару шагов, Вера тихо спросила: — Тебя задела его… небрежность? Алексей тихо фыркнул — коротко, почти беззвучно. Надавил на трость чуть сильнее, чем требовалось. — Я просто представил, — сказал он негромко, глядя куда-то поверх её плеча, — как, если я умру… скажем, неестественной смертью… кто-то вот так же скажет: «Ну он хромал и говорил с трудом… конечно, мог покончить с собой. Бедняжка». Он усмехнулся ещё раз. — Не хотелось бы. Знаешь… не хотелось бы, чтобы меня списали так же. Вера лишь кивнула — очень тихо, очень серьёзно. Она знала: Алексей не драматизирует. Он никогда не драматизирует. Он просто говорит ровно то, что думает.