Стажёр

Владимир раскрыл досье так, будто выворачивал наружу сердце. Алексей чувствовал, что он будто боится чего-то. Девять дел. Девять тонких папок. Девять молодых мужчин, ушедших слишком рано. Алексей едва заметно вздрогнул: наверху лежало дело несчастного поэта с водянкой. Владимир тихо произнёс: — Остальные восемь… вот. Он раскладывал дела по столу, как карты в гадании. Каждый — судьба. Николай Арсеньевич Новиков — 29 лет Профессия: радиоэлектронщик Диагноз: рак желудка с метастазами. Жил один, пил чёрный чай литрами, вырезал фигурки до мозолей. Коллекционеры обожали его кривоватые, но живые шахматы. Василий Ярославович Клепиков — 25 лет Профессия: инженер-программист Диагноз: аутоиммунный васкулит Василий Маркович Редкоус — 27 лет Профессия: столяр Диагноз: костная дистрофия Василий Олегович Переяславцев — 28 лет Профессия: ветеринар Диагноз: почечная недостаточность Василий Денисович Туравин — 29 лет Профессия: фельдшер «скорой» Диагноз: лейкоз Василий Михайлович Сребренников — 30 лет Профессия: звукорежиссёр Диагноз: опухоль мозжечка Василий Леонидович Звягин — 31 год Профессия: архитектор Диагноз: мышечная дистрофия Василий Артёмович Кудинов — 32 года Профессия: машинист электропоезда Диагноз: кардиомиопатия Василий Илларионович Перевозчиков — 35 лет Профессия: на пенсии по инвалидности, имел колдовские способности Диагноз: гемофилия Алексей взял одно дело, стал рассматривать приложенные к отчёту о квартире фотографии. На фото квартира: маленькая, аккуратная, заваленная деревяшками, стружками, недоделанными фигурками. Запах смолы и опилок будто просочился через глянец снимка. На шахматной доске две фигурки рядом, как сцена преступления: белая пешка в виде зверодива-лебедя — вытянутая шея, и чёрная ладья — человек, грубоватая, но живая. И Аверин вдруг тихо хмыкнул: — Ох ты ж, что я вижу… Он наклонился, ткнув пальцем в угол стола на фото. Там стояла фигурка чёрного короля — резкого, вытянутого, с длинными чёрными волосами и тремя глазами. Портрет. Точный. Узнаваемый до мурашек. Император Пустоши Александр, стоящий рядом, замер. Словно кто-то снял с него маску хладнокровия и позволил эмоции прорваться наружу. — У него есть наследники? — промолвил он почти шёпотом, но с такой жадной, живой радостью, что у Владимира брови взлетели. — Я бы… я бы выкупил этот шахматный набор за любые деньги. Любые. — За мои? — фыркнул Аверин, откидываясь в кресле. — Формально я же несу все расходы на тебя, — добавил он с тем ледяным сарказмом, что способен заморозить воду в стакане. Александр даже не моргнул, глядя на фото своего резного двойника: — Можно и за ваши, Гермес. Владимир выдохнул: — М-да… Ну конечно. Каждый так или иначе упоминал лебедя в последние дни. Причём так, чтобы об этом обязательно вспомнили свидетели, когда их будут опрашивать. Картины, файлы, стихи… Каждый что-то оставлял. Кузя вспорхнул с подоконника, сел на край стола — прямо между делами — и мотнул головой так резко, что зазвенели его многочисленные цепочки и серёжки. — Этот Лоэнгрин… — начал он, разрезая воздух, будто собирался швырнуть в центр комнаты громкий смысл. — Он же совсем дебил, но при этом обалденно умный, понимаете? Прям как я… когда меня Сомов… ну вы знаете, когда он заставлял меня убивать. Он оглядел всех по очереди. — Смотрите, — продолжал, увлекаясь всё больше, — я ведь тогда тоже… жертв Сомова… я их сжирал в одном месте, а смерть изображал в другом. Чтобы никто не мог связать. Чтобы запахи, следы — всё разное. Чтобы сами боги запутались, если б внезапно решили нагрянуть! Он ткнул ногтем в фотографию Николая, где шахматная пешка-лебедь угрожающе нависала над ладьёй. — А этот наш… Лебединый придурок, он что делает? Тоже путает следы! Смерть — на людях, через пару дней после — продолжает он, а истинное… ну… съедение в другом месте. Поэтому в квартире фон ровный. Он там как человек живёт. Минимум силы тратит. А может, у него и амулет какой имеется, а, Гермес Аркадьевич? Кузя запрыгал на месте, довольный тем, как всё складывается: — Ну не гений ли?! Дебильный, но гений! У него энергии уходит дофига, если он часто в воде сидит. Вот вы и думаете, что он обычный зверодив. Ха! Александр, увлечённый рассматриванием фотографии с шахматной фигурой в виде него самого, встрепенулся. До этого он полулёжа в кресле, с таким видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы слегка его развлекать. Любовался собой и лениво вращал в пальцах шариковую ручку. — Так давайте его Кузя и поглотит. Он у нас самый слабый — ему полезно. Память прочтёт, всё узнаем без догадок. Может, и уровень повысит… дорастет наконец до Владимира или хотя бы станет ему ровней. Он чуть улыбнулся. — И в суде выступит. Сплошная выгода. Тишина опустилась мгновенно. Кузя медленно, очень медленно повернулся к Александру. В глазах — не страх. Даже не возмущение. А чистая, щемящая жалость. — Ты… — он сглотнул, — ты серьёзно? Съесть его? Он посмотрел на свои ладони, будто там лежало что-то живое и дрожащее. — Он ведь… красивый, — тихо сказал он. — И несчастный. И гордый. Он же не виноват, что его так вывернули. Он… как я когда-то. Только без шанса сказать «не хочу». Это я хитрый как кот, всегда на четыре лапы приземлюсь, а у него птичьи мозги, что с него взять? — Он поднял глаза. — Мне жаль его. Я не могу. Не смогу. Он же… живой. Владимир кивнул чуть заметно — не утешая, а подтверждая. — Я тоже не стану его есть, — сказал он спокойно. — Тут дело не в силе и не в пользе. Он жертва. Составлять из него доказательство — это уже не следствие. Это жестокость. Алексей тихо хмыкнул, разглядывая Александра. — Рискуете провалить собеседование, Александр. — Ты предлагаешь просто… «дешёвый путь». Но он — не убийца. Он — инструмент убийцы. Александр развёл руками, будто они придираются к очевидному: — Я предложил практичное решение. Быстрое. Рабочее. А что? Я тоже на собеседовании? Он лукаво склонил голову и взглянул на Алексея. — Конечно. Уже давно собеседования двусторонние, знаете ли, … Не думаю, что за забором поместья Авериных стоит толпа желающих привязать вас к себе. Александр кинул быстрый взгляд на Гермеса Аркадьевича. — Бесчеловечно, — буркнул Аверин. — Впрочем, чего от тебя ждать. Кузя вмешался снова, торопливо, будто боялся, что его неправильно поймут: — Я не боюсь его. Он же лебедь, а не волк. Он не сделает мне ничего плохого. Я просто… я не могу так. Он… он хороший. По-своему. Он нам не враг. Он даже… Кузя тихо выдохнул. — Он намекает, как может. Ну птичьи у него мозги! Александр лениво вскинул бровь: — Ты начинаешь проявлять странно много сострадания. — Потому что я знаю, каково это — быть использованным, — ответил тот жёстче, чем обычно. — Я знаю, каково это — не принадлежать себе. И я не стану делать ему больно. Даже если это удобно. И буркнул: — Не умей я сострадать, где бы сейчас был ты? Слова легли плотной тишиной. Алексей потянулся к разуму Владимира. Чего ты боишься? И получил ответ. "Я боюсь что мой ... Что отец Афанасий будет следующим в этом списке" .