Стажёр

Страх Владимира всё для Алексея решил. Он подался вперёд, опёрся ладонями о стол. В его голосе не было бравады — только ровная, практичная ясность: — Я идеальная наживка. Он произнёс это так буднично, будто предлагал помощь в выносе мусора. Все замолчали. — Меня никто там не знает, — продолжил он спокойно. — В Питере я бывал только в поместье Авериных и в «Дивном месте». На публике меня не видели. Да, Лоэнгрин сам ко мне обратился, но не думаю, что он меня сдаст. Реабилитацию я проходил в Омске и Москве — местные врачи меня в лицо не узнают. У Веры дрогнули руки. — Нет. — Она сказала это сразу, жёстко, без секунды колебания. — Даже не начинай. Кузя подскочил, словно его током ударило: — Алёша, ты вообще рехнулся?! — он захлопнул рот, махнул рукой, — Короче, нет! Владимир сидел неподвижно, но пальцы сжались так, что побелели костяшки. — Алексей Николаевич, — произнёс он тихо, — это не способ. Это риск, который не оправдывает себя. Видно было, что он уже раскаивается в своей секундной слабости, в том, что признался в своём страхе. Вера подхватила, уже почти шипя: — И перестань говорить так, словно речь о походе за хлебом! Алексей открыл было рот, но язык свело судорогой, буквы перепутались, и все, конечно, вежливо ждали, пока он совладает с собой... Как хорошо, что русская и португальская колдовские традиции не использовали вербальных элементов. Тогда бы Алексею не видать своих честных троек по практике, как своих ушей... Ему дали успокоиться, взять себя в руки, выпить воды. — Как бы это смешно ни звучало, — сказал он наконец, — но если я сижу или у меня есть опора, я довольно грозная сила... Вера погладила его по руке. — В этом никто не сомневается, но... Двое в комнате смотрели на него иначе. Граф Аверин приподнял бровь — как человек, которому предложили неожиданный, но изящный ход в партии. Любопытство в глазах блеснуло холодным, расчётливым светом. Александр же… Он склонил голову набок, будто разглядывал редкий артефакт. — Интересно, — протянул он, почти мурлыча. — Ты сам предлагаешь стать приманкой? Он лениво вытянул ноги. — Смелость или судьба, Алексей? Алексей усмехнулся, чуть дёрнув плечами. — Просто всё сходится. Я слишком удобен. Слишком вовремя оказался рядом. Если уж провидение что-то подсовывает — грех не использовать. — Провидение, — проворчала Вера. — Вот именно, судьба — лучший друг сыщика. — Алексей тихо улыбнулся. — Привела же она ко мне Басю, а через него и вас, Гермес Аркадьевич. А потом и всех вас... И чем больше Вера кипела, чем сильнее Владимир стискивал зубы, чем громче Кузя возмущался, тем с большим интересом смотрел на Алексея Александр. — А если его буду страховать я? — Александр произнёс это почти буднично — так спокойно, что мороз пробежал по коже. Кусок колбасы, который Кузя держал в руке, выпал, ударился о пол, и Кузя следил за ним трагическим взглядом. Потом резко вскинул голову: — Что?! Александр вздохнул, приложил ладонь ко лбу, как человек, чьи слова вдруг поняли неправильно. — Только не надо изображать тут сцену из конца «Ревизора», — пробурчал он, устало щурясь. — Обещаю никого не жрать, не сносить крышу, не ослеплять сиянием своего непереносимого величия. Он сделал лёгкий жест рукой. — В конце концов, я же див главы Управления. Хоть раз должен… ну… — он пошевелил пальцами, будто собираясь поймать невидимую мысль, — поучаствовать в чём-то таком. В расследовании, например. Граф Аверин ухмыльнулся. — Прецедент, надо признать. Исторический момент. Кузя, забыв о колбасе, уже закипал: — Да ты… да вы все!.. — Сядь, — тихо попросил Владимир. Это подействовало. Кузя плюхнулся на стул, глядя на императора Пустоши так, будто тот предложил Алексею покормить крокодила собой. Алексей, напротив, наклонился вперёд. Он смотрел на Александра внимательно, открыто, без страха — так смотрят только те, кто привык видеть в чуде не угрозу, а закономерность. Он видел: в этом предложении есть что-то ещё. Что-то тёмное, древнее, упрятанное глубоко — как сетка трещин подо льдом. — Смотри на меня, Александр, — сказал он негромко. — Один вопрос. Почему у тебя возникло… глубинное желание защитить меня? Слова прозвучали мягко, но они резанули воздух — и Александр вздрогнул едва заметно. Он поднял взгляд. И на секунду в его глазах исчезла привычная легкомысленная хищность, исчезла насмешка, исчезла вся блестящая игра. Осталась Пустошь. Настоящая — древняя, холодная, и внутри неё лёгкий свет. А там, под ней… неожиданное тепло. Доверчиво льнущее к нему детское тело. Мальчик? Лет пять-шесть. Тепло. Ленивая широкая река, рисунки на стенах. Промелькнуло и исчезло. Горькая улыбка тронула губы Александра. — В последнее время… — начал он медленно, будто вытаскивая слова из глубины веков. — Во мне просыпаются иные пласты памяти. Старые. Очень старые. Ещё до Японии. До всех ваших эпох и королевств. Он отвёл взгляд — не из стыда, а потому что так проще говорить. — У меня… был человек. Ребёнок. — И по старой доброй традиции последнего времени — похож на меня? — усмехнулся Алексей. — И он был похож на тебя. Тонкая, почти прозрачная тень скользнула по лицу Александра. — Я его… не защитил. Он был сильным колдуном. И умер в девятнадцать. Был убит. Меня не было рядом. Теперь я это знаю. Александр замолк, словно оборвал себя на полуслове — не потому, что не хотел продолжать, а потому что любое следующее слово грозило раскрошиться в пепел прямо на языке. Алексей же не отводил взгляд. Честно говоря, никто бы не осудил его за страх или хотя бы за растерянность — но он сидел спокойно, почти недвижимо, как человек, который умеет слушать даже то, что скрыто за веками. Он наклонил голову чуть вбок. — Значит, я на него похож, — повторил он тихо, уже без улыбки. Не вопрос — констатация. — И по новой доброй традиции — хрупкостью здоровья? Во мне что, нет никаких других отличительных черт? И поднял руку, показывая, видя, что Кузя и Вера готовы накинуть сколько угодно отличительных черт. — Шутка. Александр медленно кивнул. Жест был каким-то… слишком человеческим для императора Пустоши. — Не лицом, — пояснил он, задумчиво щурясь. — Странно, да? — он криво улыбнулся. — Меняются города, цивилизации, колдовские знаки, а такие вещи почему-то повторяются. Он поднял руку, будто хотел очертить в воздухе некую линию судьбы, но рука опустилась. — Он был сильнее, чем ты сейчас, — продолжил Александр. — Гораздо. И при этом… всё равно нуждался во мне. Он усмехнулся горько: — А потом я не смог его удержать. Слово «убит» прозвучало почти ровно — но в этой ровности слышалось всё: хриплая тоска, злость, многовековое недоумение, которое только сейчас обретает форму. — И теперь… ты хочешь исправить то, что не смог сделать тогда? Защитить того, кто похож? Александр усмехнулся уголком губ — мягко, печально, как человек, который не верит в собственные желания, но не может их отрицать. — Думаю… да. Или это память. Или судьба. Или просто смешная слабость древнего существа, новый способ справиться со скукой.