Стажёр

***

А теперь слушай приказ. За женщину отвечаешь головой. И ты должен не просто её защищать — ты должен помогать ей во всём. Притворись милым сам и допускай к ней только тех, кто отлично себя контролирует. Вы должны очаровать её. В человеческом мире она потеряла всё, она раздавлена. Дайте ей новый смысл, пусть она полюбит новое место обитания, пусть получает удовольствие от общения с умными и благородными «зверушками». Она — учёный, любопытство и жажда нового подтолкнут её к правильным эмоциям и решениям. Тайна мёртвого ректора. Книга 2. В. Дашкевич. «Я меняюсь», — подумала Екатерина в который раз. «Я меняюсь. И скоро уже не смогу это скрывать». Эксперимент с питьём растопленного льда Пустоши зашёл слишком далеко — настолько, что возвращаться к прежнему уже и незачем. Но назад она и не собиралась. Она выпила первую чайную ложку ещё до того, как из лаборатории пришли результаты. Не потому что спешила — просто не смогла удержаться. Любопытство и отчаяние всегда жили в ней близко друг к другу. И в тот миг, когда плотная, тяжёлая, первобытная вода коснулась её языка, Екатерина поняла: Пустошь — это организм. Живой. Огромный. Она почувствовала его пульс — медленный, чужой — и прилив силы, который будто ударил снизу вверх, по самой сути. Ощущение тут же пропало. Разрешения на эксперименты она, конечно, не получала: действовала на свой страх и риск. Учёные, осторожные, никуда не спешащие, ещё полвека будут ходить вокруг да около правды. А чего ей, в конце концов, бояться? Осуждения? Преступнице, по сути амнистированной только потому, что была полезна. Что ей чьё-то неодобрение? «Я меняюсь… и скоро уже не смогу это скрывать». *** В Пустоши не было ни дня, ни ночи. Время не текло — оно лежало неподвижно, как снег под вечным серым небом. Но людям нужна определённость. Людям нужен ритм — иначе разум начинает крошиться, как тонкий лёд. Екатерина Френкель жила по «петербургскому времени». Старые, чуть потрескавшиеся механические часы тикали на ледяной стене её покоев — лаборатории и спальни одновременно. И сейчас как раз наступал её личный вечер — то смутное время между «пора поработать» и «пора позволить себе быть человеком». В огромном ледяном зале для людей поставили диванчики — маленький уголок, напоминающий гостиную в каком-нибудь дворянском доме столицы, совершенно неуместный среди извечных стен. Она сидела, укрыв ноги тёплым пледом, и читала вслух книгу. Император приглушил сияние — от него исходило ровное, спокойное тепло, как от каменной печи в старом русском доме. Этого тепла ей вполне хватало, чтобы читать, дышать, существовать. За пределами её «человеческого уголка» зал был полон живых теней. Дивы слушали, как она читает. Прямо перед ней — ледяная стена, прозрачная, как ещё не растаявшая слеза. За ней сидел Александр. Он почти не двигался. Его лицо было больше тенью, чем плотью, а глаза — тремя огоньками в глубине ледяной темноты. Никакого человеческого жеста. Никакой игры. Только наблюдение. На стене появлялись чёткие линии — его комментарии. Иногда остроумные, иногда язвительные, а иногда такие глубокие, что Екатерина долго их обдумывала. Эта стена и эти вечера напоминали ей о читанной в детстве сказке про Аленький цветочек. Про прекрасного принца, превращённого в чудовище, боявшегося напугать девушку своим страшным видом и писавшего ей ответы на стене. Но в жизни всё иначе. Чудовище мастерски притворялось принцем. А из алого в этом мире может быть только её кровь на снегу… Дивы, прожившие в Пустоши века, относятся к человеческому искусству как дети, которым дали в руки калейдоскоп: не оценивают, не сравнивают — просто смотрят, как блестит. Им ведь почти навсегда уготована жизнь в пространстве, где события редки, а дни похожи один на другой, как камни глыбы льда. Потому любое движение, любая игра света и цвета — подарок, который они принимают без стыда и мыслей о «высоком вкусе». Мультфильмы? Великолепно. Яркие, шумные, цветные — восторг. Кино с простым сюжетом, где добро побеждает зло? Прекрасно, особенно если в конце кто-то красиво падает в песок. Дивы смеются, переставая быть страшными. Да и сложные фильмы они смотрят с тем же неподдельным интересом — не потому что понимают, а потому что движется. Мир оживает на экране, и им этого достаточно. Музыка — вообще отдельное колдовство. Им в равной степени нравится строгий орган и лёгкая попса, древние напевы и песенки для детей. Их слух не различает «высокий стиль» и «простоту», потому что важнее энергия, с которой звук врывается в пространство. Любой ритм — средство не умереть со скуки. В саду возле дворца — сады из искусственных деревьев и цветов: пластиковых, стеклянных, иногда даже металлических. Но им это совершенно не мешает — глянец крашеных листьев радует ничуть не меньше, чем день настоящей весны. Картины на стенах дворца — хаотичная смесь репродукций великих работ и любительских натюрмортов, старинных гравюр и школьных рисунков. Никто не сортирует. Никто и не в силах понять, что одно «ценнее» другого. И вот на этой странной, смешной, по-своему трогательной любви к человеческим забавам Александр строит для своих подданных этическое правило. Он объясняет: — Люди создают всё это. Фильмы, где можно посмеяться. Песни, от которых сердце стучит громче. Игрушки, что так красиво блестят. Если вы будете их всех жрать, кто вам потом всё это покажет? Пустошь и так скучная. Хотите, чтобы она стала невыносимой? Дивы задумываются. Переглядываются. И соглашаются, ворча, что людей нельзя уничтожать. И послужить им в их мире пару сотен лет тоже неплохо — теперь к дивам относятся лучше. Если и наказывают, то тьфу! Кормят же потом. Драки в Пустоши куда болезненнее. Так что теперь в Пустоши есть священный принцип: не есть людей без крайней необходимости — иначе исчезнут мультфильмы, взрывные спецэффекты, блестящие пластмассовые цветы и бесконечное разнообразие человеческого шума, без которого вечность стремительно становится тюрьмой. И, что удивительно, принцип работает. Александр учил своих подданных договариваться, спорить, разбирать смысл, искать противоречия. Как-то раз во время их бесед написал: «Управлять тупицами и слабаками много умения не надо. Я слишком высокого мнения о себе, чтобы так расходовать доставшиеся разумные ресурсы». Возможно, это была лесть. Екатерина давно заметила: читают они всё равно то, что хочет Император. И проблема была не в диктате — хотя без диктата дивами не поуправляешь, — а в том, что его интересы были безудержно широки, как сама Пустошь. Книги привозили хаотично — ящиками, мешками; система отсутствовала полностью. Дивы не видели разницы между жанрами. Толстым учебником по матанализу они восторгались так же, как сборником старинных сказок. Сборник рецептов считали не менее важным, чем хроники Наполеоновской эпохи. Екатерина несколько раз ловила себя на том, что, найдя очередную стопку, не может предугадать, какие сокровища (или ужасы) окажутся внутри: — «Правила дорожного движения, 1992» — «Атлас редких орхидей Амазонии» — «Сборник английских детских страшилок» — «Теория категорий для студентов» — «Полная энциклопедия бонсай» Всё это для дивов имело равную ценность — ничто человеческое им не казалось мелким или неважным. В последнее время Александр заинтересовался Египтом. Началось всё совершенно абсурдно — со статьи в девятом томе Большой Детской Энциклопедии. Там была пара страниц про пирамиды, про Гора и Осириса, про иероглифы. Дивы смотрели на картинки с тем же трепетом, с каким раньше рассматривали только механические часы Екатерины. А Император… Император жадно впился в тему, как зверь, унюхавший след. Сначала они читали детские статьи. Потом — научно-популярные книги. Потом — альбомы по археологии. Потом — уже толстые научные труды. Теперь, вечерами, Екатерина читала вслух работу знаменитого египтолога — с тоннами терминов, длинными именами, схемами храмов, трагедиями царств и расчётами углов пирамид. Император сидел за прозрачной ледяной стеной и слушал так внимательно, и смотрел так пристально, что от его взгляда на страницах будто оставались следы мороза.