Стажёр

Алексей сидел на стуле, как будто расслабленно — колени чуть врозь, руки на бёдрах, спина ровная, насколько он мог держать её ровно. — Правила, — начал Владимир спокойно. — Проверка навыков самообороны против человека. Я буду двигаться в пределах человеческой скорости и силы. Он чуть наклонил голову. — Медкарту вашу прочёл. Кузя пробормотал: — Кто бы сомневался. — Проконсультировался с медиками. Так что требовать буду реакций на грани ваших возможностей, но не за их пределом. — Мне кажется, это слишком, — сказал Кузя. — Большинство погибших не были колдунами. Алёша в полной безопасности. Владимир холодно ответил: — Никто никогда не бывает в полной безопасности. Когда барона Перова принимали на стажировку, речь не шла ни о какой оперативной работе. Максимум — присутствие на месте преступления при наличии одного или более зверодивов. Кузя махнул рукой: — От твоего канцелярита мой межушный ганглий завязался узлом. Ты можешь разговаривать нормально? Это же Алёша. Он прекрасно знает, какой ты на самом деле. — Во внерабочее время я с удовольствием пообщаюсь со стажёром Перовым. Сейчас мы должны предусмотреть всё. Как мы можем быть уверены, что это дело не попытка похищения или какого-то иного способа влияния на её величество через привязанность императорского дива к своему бывшему хозяину? Всё это Владимир проговорил на одном дыхании, не меняя ни выражения лица, ни тона. Но кое-что Алексей уловил: раскаяние. Владимир раскаивался, что его страх за отца Афанасия ведёт Алексея прямо в пасть воображаемого льва. — Я снова на особом положении, — усмехнулся Алексей. — Ошибаться — не страшно. Тут важнее честность, чем результат. Див сделал шаг — и внезапно резко дёрнулся, наклонив голову вниз. Из его голени торчал нож. — Неплохо, — сказал Владимир ровно. — Но опасно лишать себя единственного оружия. Человек, получивший такую рану, скорее рассвирепеет, чем сдастся. Алексей моргнул, чуть склонив голову вбок. — А кто сказал, что единственного? Кузя, сидевший у стены, хмыкнул: — Не ожидал… — Он див, — сказал Алексей спокойно. — Для дива это как укус комара. А я должен выкладываться на все сто на тренировках. — Дедушка Аркадий полюбил бы тебя как родного. На этот раз Владимир коротко, глухо рассмеялся. — Вы не боитесь причинять боль. И это хорошо. Он вытащил нож. Рана затянулась, кожа сомкнулась. Владимир, изображая хромоту, сделал три ленивых шага… и на последнем сорвался вперёд. Рывок был чудовищно быстрым. Алексей не двинулся. — Играешь в тораду? — фыркнул Кузя на португальском. И только в последний миг Алексей рванул — не вставая полностью. Уход вбок и вниз, единым целым движением. Нога — по голени Владимира, коротко, точно, чтобы сбить ритм. Левая рука — вверх, прямая траектория к глазам. Пальцы готовы выдавить глазные яблоки. Правая — вниз, в пах или солнечное сплетение. Когда Владимир попытался захватить его запястье, Алексей не сопротивлялся — он пошёл в захват, сблизившись настолько, чтобы большим пальцем нащупать уязвимую точку под кадыком. Пятка — по подъёму ноги Владимира. Лоб — в переносицу. Колено — в нижние рёбра. Левая нога почти не помогала: слабая, не годилась даже на нормальную опору. Потому движения были ещё резче, экономнее. Тело работало в режиме выживания: никаких красивостей — только эффективность. Он бил коротко, грязно. Владимир удержал его в конце, конечно — его сила была несравнима. Но было мгновение — тонкое, как плёнка первого льда на луже, — когда он понял: если бы Алексей хотел убить, он бы уже убил. Против человека он бы справился. Владимир отпустил его — аккуратно, почти уважительно. И Алексей, не делая попыток удержать равновесие, сполз со стула на маты. Лёг на спину. Руки — вдоль корпуса. Грудная клетка вздымалась неглубоко, но ритмично. Он делал дыхательные упражнения — короткие вдохи, длинные выдохи, с паузой на стыке, чтобы снять остатки адреналина. Глаза он не открыл. — Да-да, — проговорил Алексей устало, но без раздражения, словно отвечал на слова, которые ещё не прозвучали. —Таковы реалии. Мой потолок — вот он. Вы его только что видели. Стреляю плохо. Бегаю ещё хуже. В драке меня хватает на пятнадцать секунд эффекта неожиданности, а дальше я превращаюсь в статиста, который мешается под ногами. Кузя тихо фыркнул, но Алексей продолжил, не реагируя: — Так что в случае опасности я планирую выглядеть как можно более жалким. Плакать, ныть, трястись… умею. Если нужно — изобразить обморок. Тоже умею. И при очень большой необходимости… намочить штаны, — угол его губ дрогнул. — Да, и это тоже могу. Он не оправдывался. Он просто рассказывал, как есть. — Никакого стыда, никакой дворянской чести, — сказал он ровно. — Это роскошь. Она доступна людям, которые знают, что смогут встать. Или хотя бы откатиться в сторону. А я месяцы лежал в больнице, из-под меня судно выносили. И никто не мог гарантировать, что это не на всю жизнь. После такого понятие «достоинство» становится чем-то… таким… — он поднял руку и сделал слабый, неопределённый жест. — Эфемерным. Он опустил ладонь обратно. — Дивам это очень хорошо знакомо и понятно… — медленно ответил Владимир. — Когда тело — не твоё, когда делаешь всё, чтобы выжить. Жрёшь помои, вылизываешь ботинки хозяина языком. — Убиваешь, — добавил Кузя. — Поэтому учился всему, что помогает выжить. Даже если выглядит грязно. Даже если неприятно. Он замолчал — не потому что сказал достаточно, а потому что всё остальное было лишним. И, превратившись в кота, поднырнул Алексею под руку. А с другой стороны, со слепой стороны, Алексей почувствовал тоже горячее и мягкое: огромное тело химеры. Мысли растеклись, и слова стали рождаться не на языке, а где-то глубже, там, где нет необходимости притворяться сильнее или беспечнее, чем есть. «В вашем личном деле нет записи о пройденном курсе самообороны», — сказал Владимир, щёлкнув клювом сухо, как точку поставил. «Да,» отозвался Алексей мысленно, и внутри голоса его была усталость, но не смущение. «Я попросил у ректора Меньшова разрешения заниматься в полной тайне. После Коимбры…» Кузя под рукой подал мягкий знак согласия — хвостом шлёпнул по мату. «Ну ты помнишь, Кузя. Там эти их испытания, водой, бегом, крышами… Вера всё прошла легко. А мне…» Он чуть повёл плечами. Боль после удара Владимира ещё отзывалась, но терпимо. Да и какая разница. «Меня хотели принять в братство просто так. По-доброму. За компанию. Потому что я ‘свой парень’. Мне даже сказали: não precisa — не надо проходить всё это. Но…» Он помолчал. Владимир ждал — неподвижно, как птица на жердочке. «Я отказался. Наелся особого отношения на годы вперёд. Хотел хоть где-то быть обычным. Жить отдельно, снимать комнату — было проще: все под меня, стул в душе, кухня без толкотни. Но всё равно они считали меня своим». Кузя ткнулся носом в его щёку. «А потом мы вернулись. Я посмотрел на Веру — на то, как она двигается… И понял: если я хочу хоть немного соответствовать миру, в котором она живёт, мне надо что-то уметь. Хоть что-то. Хоть как-то чувствовать себя мужчиной, способным её защитить. Ни разу я не принес ей кофе, ни разу не придержал дверь, ни разу не…» Он позволил себе тихую усмешку — без тени самоиронии, только печальная честность. «Я подошёл к ректору Меньшову… И сказал, что хочу научиться держать удар. . Хоть на секунду задержать противника. Хоть чуть-чуть повысить свои шансы. Он на меня посмотрел и сказал, что мне бы идти в разведку». Алексей чуть повернул голову, словно ещё раз переживая тот разговор. «А я сказал: "Я, может, и пошёл бы. Только не дойду". И он засмеялся. Сказал, что понимает меня отлично."» Алексей поднял первую руку, пошевелил пальцами. Да, он тоже знает, что такое быть другим. Не важно что это: врождённый дефект и бедность, последствия аварии, многовековые унижения. Сытый голодного не разумеет, а вот голодный — голодного, что бы ни было причиной голода, — поймёт всегда.