Стажёр

Владимир приподнял голову, окинул Алексея пристальным, почти профессионально-скульптурным взглядом. " Вам нужна одежда", — произнёс он ровно, словно озвучивал диагноз. Кузя прыснул. "И мотоцикл" — подсказал он и так довольно замурлыкал, будто именно он этот мотоцикл озвучил. Алексей усмехнулся уголками губ. " Я не понимаю". Сказал Владимир, щёлкнув клювом. "Зачем мотоцикл?" — Это… отсылка. К одному фильму. "Не надо филонить и игнорировать походы в кино. " Кузя перевернулся на спину, подставляя под руку Алексея свой живот. " Мотоцикл — плохая идея. Профиль жертв показывает, что хозяева Лоэнгрина выбирают людей крайне спокойных. Скромных. Неприметных. Мотоцикл — это…" Кузя заржал мысленно: «Слишком много надежды на жизнь, да?» Владимир продолжил уже вслух, оборачиваясь в человеческую форму и мгновенно облачаясь в тренировочную одежду. — С гардеробом барона Перова ещё хуже. Одежда сидит слишком хорошо. Она… — он наклонил голову, изучая Алексея так же, как изучал бы карту боевых действий. — Она скрывает ваше истинное состояние. Одно плечо выше. Разница в длине ног. Всё, что вы скрываете по вполне объективным причинам, нам придётся выставить на всеобщее обозрение. Кузя метнулся к вороху своей одежды, вернулся и помог Алексею подняться. Владимир продолжал спокойно, без жалости и без подчёркиваний — как хирург, перечисляющий анатомию: — Обычный человек, живущий на пенсию по инвалидности и переводами редких статей про сельское хозяйство Франции, так сидящую одежду себе не позволит. Кузя трагически вздохнул: — И поэтому мы пошли в секонд-хенды… То, что ты нашёл, — это же кладбище уныния. Клетка, серое, коричневое… цвет кошачьей неожиданности, цвет детской неожиданности, цвет… Владимир не улыбнулся — но голос стал мягче: — Мы создаём образ человека, готового расстаться с жизнью. Одежда — последнее, о чём он будет думать. Алексей поднял глаза: — Обувь… — Придётся потрепать то, что у вас есть. Судя по рекомендации медиков, другую обувь вам носить нельзя, — сказал Владимир. — Или попросить Артемия найти пару, которая выглядит так, будто её пережевал бегемот. — Мне могли выдать ортопедическую 1пл какие, — задумчиво добавил Алексей. — Это не вызовет вопросов. Он помолчал, прежде чем задать ещё один — тихий, но важный: — Что насчёт моих тренажёров? Я не могу бросить нагрузку. Если мышцы ослабнут, я и правда окажусь в больнице. Владимир кивнул, будто ждал этого. — Я подобрал дешёвые, мобильные аналоги. Те, что можно спрятать. Часть я уже… — он опустил взгляд. — Немного потрепал, чтобы выглядели подержанными. — Я тоже трепал! — радостно сообщил Кузя. — Общественный бассейн — в полутора кварталах от квартиры, в которой вы будете жить. Там мало людей. Утром почти никого. Кузя расплылся в довольной кошачьей ухмылке: — Я там тоже немножко обои подрал! *** Комната, где его «собирали», напоминала не лабораторию, а тесную гримёрку странствующей труппы — только вместо театральной пудры здесь царили формулы, настои и чародейская сила. Ему чуть сузили переносицу — так, что разница уловима лишь на уровне инстинкта: что-то в отражении уже не твоё, но пока непонятно что. Затем изменили линию глаз: добавили тени под веками, легчайший надлом уголка, едва заметный след бессонных ночей. Скулы смягчили, подбородку придали осторожную, робкую округлость — будто человек часто молчит и ещё чаще смотрит в пол. Потом пришёл черёд деталей. Морщинка у рта — не грусть, нет, скорее привычка прятать улыбку. Пара почти бесцветных шрамов на шее и у виска. Слабая, чуть болезненная бледность, от которой хочется предложить плед и горячий чай. Лёгкие синеватые круги под глазами. Специальная линза придала слепому глазу иллюзию «зрячести». — Ещё немного, — пробормотал седой чародей, водя пальцем по его щеке. По коже шёл тихий жар — никакой боли, но тело понимало: с ним делают что-то серьёзное. Пока на Алексея накладывали последний слой — тончайший закрепляющий состав, чуть пахнущий дымом костра, — чародеи разговорились. — Маска держится намертво, — уверил его седой мастер, тот самый, что работал над скулами. — Вода ей не страшна. Хоть в проруби искупайтесь — не слезет. Пока мы сами растворитель не подадим — будьте спокойны. Молодая женщина, отступив на шаг, чтобы проверить ровность оттенка кожи, добавила: — Вкупе с амулетом вы теперь совершенно обычный человек. Мы проверяли. На вас хоть три мага пусть глядят — никто не увидит ни капли силы. — Прекрасный типаж, — одобрил третий чародей, широкоплечий мужик с руками, исписанными татуировками. Работа продолжалась: то один мастер подойдёт, то другой подкорректирует изгиб брови или оттенок тени под скулой. И продолжали явно начатый раньше разговор. — Вот ведь говорю вам, — не унимался татуированный, — у моего двоюродного дедушки дар влиял на травы по-своему. Он ромашку касался — она у него болеутоляющей становилась втрое сильнее, чем у любого другого травника. Учёные смотрели, смотрели… а толку — ноль. Другой колдун тот же рецепт повторяет — и ничего, обычная ромашка. — Ты опять за своё, — вздохнула женщина, но без раздражения. Видно было: эта история звучала часто. — А что? Правда ведь! Дар у каждого свой, влияние тоже своё. Если веришь, что пижма успокаивает — она у тебя успокаивает. А если считаешь, что от сглаза помогает — и будет помогать. — Глупости, — отозвался седой. — Эффект плацебо. Редкость, а не норма. — Редкость, — согласился татуированный, — но случается. У нас ведь всё про индивидуальность. Особенно с настоями. Снадобья стандартные — это да, Государство любит стандарты. Но иногда маг, сам того не желая, делает что-то уникальное. Такое никто не повторит, пока не поверит в рецепт так же крепко. Женщина улыбнулась краешком губ, накладывая на Алексея тонкий слой серебристой пудры. — То есть ты и вправду считаешь, что Элиза не обчиталась в детстве сказок, а действительно лечит рубашками из кладбищенской крапивы? — протянула чародейка, щурясь, словно подводила последний штрих под его скулой. Татуированный хмыкнул: — Ну… если бы не лечила, ей бы давно запретили их использовать. Государство любит стандарты, сама знаешь. Но многим её пациентам правда полегчало. Некоторых вытянула буквально с того света. Многие вышли в ремиссию. Алексей, оторвав взгляд от зеркала — от чужого лица, которое вдруг жило поверх его собственного, — тихо уточнил: — Элиза? Женщина кивнула, опять полусерьёзно, полушутя: — Элиза Берггейм. Повернута на всё красивое и на лебедей. Говорят, её отец назвал в честь двух Элиз — из «Диких лебедей» Андерсена и из «Лоэнгрина» Вагнера. Такая вот культурная смесь. — Лебеди… — повторил Алексей, чувствуя, как слегка меняется выражение его нового, незнакомого лица. Он конечно прочел о хозяйке Лоэнгрина, все, что смог раздобыть Владимир, но ничего интересного не нашел. — Ещё какой, — фыркнул татуированный. — Это ж надо: в двадцать первом веке лечить людей рубашками, в которые вплетена крапива с погоста. И ведь работает, зараза! То ли дар у неё такой, то ли просто умеет верить сильнее других. Женщина, поправляя тончайший изгиб брови, добавила мягче: — Она трудится в одном реабилитационном центре. И, говорят, добилась больших успехов. Самые разные случаи брала. Психосоматика, хронические боли, неврология… Седой чародей кивнул: — Но брата вылечить не может. Комната чуть притихла. Даже магия на коже у Алексея будто стала тише. — Но он жив, — добавил седой после паузы. — А с его диагнозом… это уже очень много. Он уже два года умирает, но всё ещё жив.