Навязчивая мысль

      Сколько они уже знакомы? Кажется, семьдесят лет, восемь месяцев, пять дней и шесть с половиной часов.       И за все это время Вокс ни разу не заставал Аластора спящим. Он даже не до конца был уверен, нуждается ли Радио Демон вообще в такой тривиальной штуке, как сон.       В пыльной кладовке, предназначенной для пылесосов, путанице изношенных проводов и бумажных рулонов, лицезреть обмякшую на стуле фигуру было непривычно.       Уморительно, но непривычно.       Еще несколько часов назад этот бесхвостый щеголь трещал без умолку с привычной самоуверенной ухваткой о собственной исключительности и важности своей роли в жизни Вокса. А сейчас спокойно себе спал, едва двигаясь от ровного и глубокого дыхания.       Такой тихий. Такой безвольный. Такой жалкий.       Вокс подошел ближе и, игнорируя дискомфорт в штанах, опустился перед ним на корточки.       Свет от экрана, будучи единственным его источником, аккуратно ложился на склоненную голову, на пряди, спадающие на глаза, и на упрямую, точно вырезанную на лице, улыбку.       Рука непроизвольно двинулась вперед, чтобы большим пальцем зацепить уголок губ. Но тут же дернулась назад, едва коснувшись.       Раздражает.       Как же хочется сорвать эти губы, чтобы хоть раз выставить великого Радио Демона без своего самого ценного оружия (как он привык выражаться).       Как же хочется сорвать с него все: и самодовольную улыбку, и спесь, и гордость, и все эти вычурные лохмотья!       Вокс вздрогнул и почувствовал, как меж пальцев нервно дернулись искры.       Да потрахайтесь вы уже.       Снова. Сколько раз эта чушь будет лезть к нему, пока не убедится в том, что он не хочет (не хочет, блять!) трахаться с Аластором?       Кого вообще мог бы привлечь этот зачахлый, поверженный кусок дерьма? С этими театрально изогнутыми ресницами, резкоголосым, звонким смехом и алыми, будто напитанными кровью, глазами.       Уж точно не Вокса. Для него вся ценность Радио Демона сводилась лишь к одному: чтобы тот стал свидетелем его восхождения на апогей всего сущего и наконец пожалел о своем некогда жестоко брошенном отказе!       Только ради этого была заключена сделка. Только ради этого… только ради… — Ммм…       Дыхание вдруг застряло в груди. Сердце словно сжалось, запеленавшись в ворох противоречивых, колющих чувств.       «Нет… — Вокс ощутил, как импульсы бесконтрольно пробегались по всему его телу, а жар нагревал каждый нерв. — Нет! Не смей так миленько стонать передо мной!»       У него уже есть все, что он хотел.       Ему не нужны тщетные надежды.       Не нужны иллюзии дружбы.       Не нужен вдохновитель.       Не нужен Аластор.       Не нужен. Не нужен. Не нужен.       С этими словами, повторенными почти как мантра, Вокс опустил руку ниже, скользнул за край тесных брюк и сомкнул пальцы.       Впадина его ладони скользила вверх и вниз, в то время, как внутри отчаянно бушевало противостояние между «Мне к черту не сдался этот изживший себя фрик» до «У него до сих пор непроизвольно дергаются уши…»       Аластор — его пленник, его трофей и свидетель его безусловной победы.       Он полностью в его власти: чтобы делать каждое движение дрожащим, чтобы глумиться, чтобы вынуждать корчиться от отчаяния и сожалений за неверно сделанный выбор.       Так почему же, вместо того чтобы размышлять о новых способах унизить его, Вокс ловит себя на мысли о том, насколько гладка кожа на его щеке?       Почему вместо образа побитого, сломленного врага перед ним возникает его раскрасневшийся, раскинутый на широкой кровати облик, с озорным, обжигающим блеском в глазах?       Каждое предательство собственного воображения — это усиленные движения рукой.       Каждый фантом чужих поцелуев на его коже — это искры, разлетающиеся по всему телу.       Каждая иллюзорная боль от когтей, скользящих по его спине — досадный, сдерживаемый рык, переходящий в бессловесный, отчаянный стон.       Не нужен. Не нужен. Не нужен. — Черт… — он прикусил губу, непроизвольно ускоряя темп. Взгляд цепко держался за мирно спящее лицо.       Интересно, видят ли психопаты сны? Если да — что обычно приходит к нему по ночам? Или… кто?       Что творилось в этой квинтэссенции горящего хаоса, старосветской замкнутости и пестрой таинственности, которая называлась сознанием Аластора?       Переживал ли он там, в своих тенистых грезах, все то унижение, что выпало на его долю сегодня?       А может, ему явился вещий сон, где Вокс наконец стал истинным богом?       Или же его сознание терзало прошлое — место, где он когда-то оставил единственное, что могло бы подарить ему светлое будущее?       На миг в голове Вокса мелькнула мысль. Навязчивая, предательская мысль, в которую он упорно отказывался верить.       Сжимая себя, упиваясь взглядом, скользящим по этому лицу, скрытому за завесой сновидения, он все меньше понимал собственное жгучее желание: чтобы Аластор видел его во сне.       Пусть во снах, пусть даже в кошмарах — неважно. Главное, чтобы он думал о нем. Главное, чтобы его образ не был вновь отвергнут.       «Думай обо мне, краснокнижная блядь! — он не понимал, шептал ли он эти слова сквозь стиснутые зубы, или они крутились вихрем в его голове. — Я твой хозяин! Я твой бог! Я твое все!»       Обливаясь потом в багровом свете Аластора, он двигался все быстрее, все яростнее, не отрывая взгляда от ничего не подозревающего лица. Одна рука вцепилась в локотник стула, а вторая — в собственное отчаяние.       В сознании вспыхивали сцены, от которых он был бессилен избавиться.       Раскрытая, израненная грудь, истекающая красным.       Пробегаясь когтями по этим швам, дергать их и лицезреть с упоением как чертов ублюдок морщится, подавляя боль.       Тянуть за неровные пряди, заставляя запрокинуть голову и встретиться взглядом, чтобы навсегда запомнить выражение вынужденной истомы.       И, наконец, прижаться к подломленному телу, выворачивая душу наизнанку. Чтобы чужие уста только и могли шептать:       Ты мне нужен. Ты мне нужен. Ты мне нужен, Винсент. — Нгх…       Охваченный этим любострастным миражом, Вокс вдруг ощутил, будто все существование, все мироздание сузилось до этой крошечной кладовой. А все его чувства — до этого крошечного, улыбчивого лежебоки.       И едва искры, вырвавшиеся из его тела, рассекли воздух, едва сердце отбило последний болезненный стук, он сдался проклятым словам Валентино.       Стоя на одном колене, тяжело дыша и цепляясь за неустойчивый стул, он видел перед затуманенными глазами крошечный просвет слабости. Просвет, где таилось признание в том, что Аластор был ему…       Медленно, дрожа и искря, он двинулся вперед. Сначала его пальцы скользнули по мраморной коже, затем, осторожно коснувшись подбородка, развернули голову к себе. И, наконец, немного оттянув вниз нижнюю губу, Вокс был готов влить в рот Аластора слова, которые не мог влить в слух.       Но стоило его языку едва задеть изогнутую в перевернутом полумесяце линию губ, как они неожиданно приоткрылись и деловито поинтересовались: — И что, позволь спросить, ты делаешь?