Сильнейшие этого мира

— Ах, Нилли! — заливисто стонет Милк, жмуря глаза от россыпи сверкающих звёзд удовольствия. Ладонь лишь на ощупь опускается вниз, касаясь твёрдого и влажного члена. От этой, казалось бы, минимальной ласки, по телу расходятся табуны мурашек, а дыхание окончательно сбивается, становится рваным и поверхностным. — Нилли, не мучай меня… Чёрт, как хорошо… — Пой, моя пташка, и я сделаю всё ради твоей песни, — с рычащими нотками, наполненным возбуждением и совершенно непривычной пошлостью голосом тянет Ванилла и его ладонь касается белоснежной кожи чужих ягодиц, посылая новую волну дрожи по телу альфы. — Потерпи ещё немного. — Нилли-и-и, — на распев тянет Шадоу, комкая простыни в ладонях и бросая молящий взгляд через оголённое плечо. Он чувствует, как чужие движения скользят ниже, двигаются глубже — прямо к сжимающимся мышцам. Коктейль из феромонов дурманит, а жар перетекает от одного уголка тела к другому — в какой-то миг мужчине кажется, что он просто не переживёт эту ночь. — О Боги, Нилли, я тебя… — Что такое, пташка? — явно издеваясь над ним, урчит где-то над ухом мягкий голос Пьюра. Горячая ладонь давит на поясницу, заставляя прогнуться и раскрыться ещё больше. Хотя, казалось бы, куда уж — Шадоу буквально растекается по мягким простыням. — Давай, не держи в себе. — Я люблю… люблю тебя! — голос срывается на фальцет, стоит альфе ощутить влажную прохладу между ягодиц. Тело напрягается, руки дрожат, а возбуждение уже невозможно терпеть — каждый вздох лишь усугубляет ситуацию. Вот только не успевает Милк пережить свой первый оргазм, как простыни перед взглядом сменяются потолком, а ощущение сильного тела позади него испаряется, оставляя лишь прохладу и влагу. — О нет, только не снова… И вот, переборов первый прилив лени напополам с отчаянием, Милк уже которое утро подряд сразу же из своей постели следует в ванную комнату. Простыни, конечно же, придётся кинуть в стирку. Если так продолжится, иной раз думает мужчина, то ему придётся покупать постельное бельё чаще пары раз за год — уж слишком большой износ для такой нежной ткани. — Надеюсь, ты принёс мне удивительно приятную новость, миньон, — уже стоя в своём мягком банном халате, Милк заваривает кофе и одновременно с этим принимает вызов от своего подчинённого на телефоне. Настроение его всё ещё было где-то на уровне между «ужасно, несите новое» и «с кофе пойдёт». — Эм, что ж, кажется, я не вовремя? — неловко тянет вмиг потерявший прошлый настрой Сапфир. Где-то на фоне слышатся странно знакомые звуки дороги, как бы намекая на предмет разговора. — Ближе к телу, — недовольно вздыхает Милк, который имел слишком мало запасов терпения. Особенно с утра. Особенно в последний месяц. — В общем, сегодня я не смогу приехать за Вами, — с усталым вздохом тянет Сапфир. — Белл повредил ногу, и я отвожу его в травмпункт — думаю, успею только к началу рабочего дня. — О Боги, он что, на тебя с люстры напрыгивал? — гаденько хихикает Шадоу, у которого только возможность посмеяться над другими могла поднять его настроение. И даже кофе уже не казался таким гадким. — Фу! НЕТ! У нас вообще-то ничего не было! — резко вскрикивает Сапфир и на фоне слышится визг тормозов. Бета явно на миг потерял управление над машиной. — Он просто поскользнулся! — Ладно-ладно, так и быть — поверю Вашей гейской лжи, — уже куда благосклонней посмеивается над своим незадачливым подчинённым Шадоу, продолжая пить кофе и ощущать его неприятную, но такую бодрящую горечь. — Чтобы на работе был как штык — иначе лишу тебя последней премии. — Пф, Вы же понимаете, что сейчас я работаю лишь из-за моего бесконечного уважения к Вам, Мастер? — всё же находится с достойным ответом Сапфир, который не зря потерял несколько лет своей жизни, работая на такого словоблуда, как Шадоу Милк. — Конечно-конечно, только вот, замечу я так, что либо твоё уважением уж слишком сильное, либо же, вторая часть поддержки весьма хилая, — с довольной ухмылкой отбивает хилую шпильку своего подчинённого мужчина, чувствуя себя гораздо лучше. Всё же, ничего так не поднимало его настроения, как опущенное чужое. — Аргх, ладно, я понял, — на том конце звонка Сапфир явно недовольно морщится, оглядываясь на заднее сиденье, где сидел Сильвер и смотрел на него уже привычным взглядом побитой собаки. Отключая вызов, бета некоторое время неловко молчит, нервно перебирая обивку руля и стараясь не отвлекаться от дороги. — Слушай, это правда… — Всё в порядке, — обрывает его Белл, улыбаясь своей вечной улыбкой искренности и безмолвной поддержки. Вот только сейчас она режет больнее оскорбительных слов. — Господин Шадоу явно не имел ничего плохого, а на счёт его последних слов — это уже моя забота. — Тц, вовсе нет, — недовольно морщится Сапфир, однако чуть потемневшие кончики ушей выдают его истинные эмоции и смущение. — Если это касается НАШИХ отношений, то это и моя забота, — стараясь больше не смотреть в зеркало заднего вида, Блэк впервые за долго время произносит то, чего сторонился несколько недель подряд. С того самого корпоратива прошёл уже целый месяц, и за это довольно продолжительное время успело многое измениться. Так, ставшие сенсацией званого вечера Сапфир и Белл, официально вступили в отношения, которые, конечно же, прошли проверку от родителей Сильвера. Хотя, кажется бете, всё это было не более чем представление, в котором именно ему отвелась роль молчаливого зрителя. Папы его парня большую часть той встречи лишь засыпали вопросами сына и буквально вытягивали из него все мысли по поводу их будущей совместной жизни. Было странно, неловко и непривычно, однако выросший в приюте Сапфир впервые ощутил тепло семейных застолий в тот вечер. Вместе с тем, и сами отцы Белла были погружены в серьёзные перемены своей личной жизни. С того вечера Лилия не только согласилась продолжить эти странные и своеобразные ухаживания, но и стала делать ответные шаги, проводя всё больше и больше времени вместе. Они ездили в различные заведения, открывали новые романтические места своего довольно большого города, а также просто сидели дома, общаясь о всяких глупостях. И если ранее Сайленту и Элдеру казалось, что они повидали многое, то теперь они сомневались в том, что видели хотя бы половину возможностей своих жизней. Впрочем, не только положительные сдвиги произошли после сумасбродного корпоратива — у второго самого обсуждаемого тандема наметился… ничего у них не наметилось. Если можно было бы как-то описать отношения Милка и Ваниллы за этот долгий месяц, то на ум пришло было только одно слово — клоунада. Да, именно такое хлёсткое, беспощадное, но в точности описывающее то недоразумение, которое оба мужчины описывают как «дружбу». Хотя, конечно же, с каждым днём и прожитой ночью Шадоу всё чаще сомневается, что они с Нилли вообще могли бы дружить в обычном понимании этого слова. Всё же, с друзьями необходимо не только мило общаться и глупо шутить, а ещё и поддерживать доверительные отношения, быть честным друг перед другом и просто всей душой тянутся к этому человеку. Нет, с последним у Шадоу проблем не было — по утрам, особенно до пробуждения, его тянуло к Ванилле так, что иной раз хотелось схватить телефон, набрать добавленный в избранное номер и крикнуть ещё до момента слащавого приветствия — «Собирай манатки и быстро ко мне». Вот только хотел он это сделать явно не из-за желания увидеть заспанное лицо друга и от души над ним посмеяться. В тот вечер, даже несмотря на весь выпитый алкоголь, Милк так и не нашёл в себе храбрости найти подтверждение слов Лилии в чужих. Он впервые настолько испугался, что до конца мероприятия старался всеми силами избегать любой темы отношений — шутил неправдоподобно громко, едко и совсем невпопад. Ванилла, возможно, что-то и заподозрил, однако, видимо, также решил не вскрывать только-только затянувшиеся раны собственной ненужной догадкой. Так они и сохранили этот ненужный нейтралитет, переведя его в затянувшуюся игру в поддавки. Вот только, если раньше разве что Пьюр испытывал явные неудобства из-за своих чувств, то теперь и Шадоу ощущал этот глупый дискомфорт, стоило ему поймать чужой взгляд, в котором ныне он читает не только привычную солнечную доброту, а также и нечто более глубокое и жаркое. Такое, от которого даже самого Милка иной раз бросает в неловкий жар, заставляющий его снова и снова городить несусветную чушь, шутить о чём попало и вести себя как последний идиот. В общем-то, со стороны это мало чем отличается от обычного состояния альфы, однако всем приближённым ясно видны эти перемены. В том числе и Ванилле. Всё же, тому, кто так тщательно следит за поведением одного конкретного человека, быстрее всех открылось то, что что-то поменялось. Для энигмы это уже целый ураган чувств и мыслей, которые то и дело выплёскиваются из сознания самого Шадоу. Не заметить это настолько сложно, что даже собственное упрямое отрицание не может выдержать чужого напора. Так что с каждым днём Пьюр всё больше убеждается в одной волнительной, но отчего-то крайне приятной мысли — Милк всё узнал. Неизвестно как, но залез в его сокровенные мысли и достал оттуда именно то, что никогда не должно было его коснуться. Однако завести серьёзный разговор и расставить, наконец, все точки над «i» было крайне трудно. Буквально каждый раз, когда Ванилла, наконец, собирался с мыслями и морально готовился к ответному разговору, происходило что-то, что полностью рушило его планы. И не обязательно что-то внезапное и плохое — вовсе нет. Иногда хватало лишь чересчур дружеской шутки со стороны Шадоу, что энигма вновь стал сомневаться в том, что его чувства так уж нужны и важны для этого альфы. В другие же моменты его останавливали не вовремя пришедшие к своему начальнику люди — теперь Ванилла проводил не только обеденный, но и все другие доступные перерывы в пределах тихого кабинета. И ладно бы это был Сапфир или его уже почти окончивший стажировку Сильвер — с ними никаких дополнительных объяснений не требовалось и после решения возникших трудностей они могли уже вместе продолжить посиделки и общение. Гораздо труднее было тогда, когда это были люди совершенно Ванилле незнакомые — начальники отделов, секретари из головного офиса и люди бизнеса, пришедшие по срочному поручению своего начальства. Конечно же, с момента выписки отца Шадоу недельной давности всё стало чуточку лучше — количество посетителей уменьшилось вдвое, — однако всё равно это не избавило парочку от постоянных неловких вмешательств извне. И неизвестно, закончилась ли когда-нибудь эта молчаливая перепалка ни о чём, если бы в один день не случилось чудо. Да, иначе это событие и не описать, ведь только чудеса случаются в жизни также внезапно и также сильно влияют на всё сущее, попавшее под их воздействие. — Ох, Нилли, мой дорогой сердцу друг, почему же судьба к нам так жестока? — почти искренне завывает Шадоу, откинувшись на спинку своего стула, пока суетящийся рядом Сапфир тихо матерился себе под нос, кажется, в очередной раз потеряв нужные бумаги. — Почему именно я должен лететь на эти никому не нужные переговоры длинною в целый месяц? — рукоплескает альфа, кидая взгляд на доктора, сидящего чуть поодаль на уже полюбившемся чёрном диванчике. — Да и что вообще можно обсуждать столько времени?! — Мастер, Вы же сами читали сообщение от Господина Шадоу — это не одна конференция, а целая программа собраний большого и малого бизнеса, — едко подмечает Сапфир, всё же найдя нужные бумаги и перенося их в одну общую папку, с которой они и поедут в это своеобразное путешествие. Хотя ему, конечно же, хотелось точно также выть и театрально возводить руки к небу, однако отработанная годами стратегия «притворись, что всё нормально и это действительно станет так» не давала и шанса искренней эмоциональности. — Всё равно! — с каплей присущей ему капризности восклицает Милк, резко поднимаясь с насиженного места и пересаживаясь поближе к Ванилле. Энигма лишь окинул его мягким взглядом, молча передавая кружку с очередным травяным чаем, который принёс. — Ах, Нилли, не представляю, как я проживу этот месяц без твоего чая! — в голосе Милка бескрайнее море лжи и артистизма, однако в этих словах также слышится и искренняя печаль, и только начинающаяся тоска. — Может, спрятать тебя в свой чемодан, да перевезти вместе с собой? — К сожалению, это не отменит моих рабочих обязанностей, а терять работу спустя несколько месяцев я не рассчитывал, — мягко улыбается Ванилла, хотя, конечно же, какая-то затаённая часть его сердца желает поддаться чужой идее и совершить невообразимую глупость. Вот только ответственности в энигме всё ещё было подавляюще много, оттого он только и мог, что скрывать печаль за привычной мягкостью, чтобы не давить на и так разочарованного отцовским наказом Милка. — Но, если тебе будет легче, я могу собрать набор травяных чаёв, чтобы ты мог сам пить их в обеденное время. — Не хочу я чаи без тебя, — неожиданно прямолинейно выдыхает Шадоу. Вот только, быстро поняв свою ошибку, он тут же спешит исправить эту трепетную ситуацию. — В смысле! Не буду я сам заваривать эти травы! Это, вообще-то, твоя обязанность, Силли-Ванилли! — громогласно восклицает Милк, складывая руки на груди и кидая совершенно неубедительный недовольный взгляд на собеседника. — Что ж, тогда, придётся потерпеть месяц без этого, — Ванилла хотел бы сказать гораздо больше этих сдержанных слов поддержки и уклончивого подыгрывания, вот только собственные сомнения плотно сжимали горло. Он желал бы, наверное, обнять Милка, сказать, что будет звонить каждый вечер, что будет встречать каждое утро в их чате, что не позволит тому и на миг забыть об их связи. Вот только всё это так и остаётся беглыми мыслями в голове. — На самом деле, это не так долго — особенно когда ты занят важным делом. — Тц, звучишь как мотивирующие видео в интернете, — недовольно хмурится Шадоу, невольно засматриваясь на чужую улыбку и мягкий взгляд. Хотелось запомнить её как можно чётче, как можно ярче — чтобы эти воспоминания отпечатались на подкорке его мозга и никогда не растворились в течении времени. Боги, неужели этот ванильный энигма заразил его этой приторно-сладкой чувствительностью? — Постарайся тут не плошать, а то знаю я своих заместителей — они слишком любят управлять и командовать тем, что им не принадлежит. — А разве я принадлежу тебе? — решая немного изменить настроение их прощального разговора, легко подтрунивает над собеседником Пьюр. Без злобы или какого-то намёка — просто из искреннего желания поддержать и воодушевить. — Не знал, что Господин Шадоу такой собственник, — тихо смеётся Ванилла, ловя ошарашенный взгляд только-только осознавшего сказанное альфы. — Боги, Нилли, когда ты успел стать… таким? — неловко посмеивается Милк, ловя на себе взгляд своего подчинённого, который, кажется, слишком уж увлёкся наблюдением за чужим разговором, забывая о своих обязанностях. — Миньон, неужели ты уже закончил со своей задачей? Стоит ли мне выдать тебе ещё одну, чтобы ты не тратил время зазря? — Нет-нет, просто небольшой перерыв, — выразительно закатывает глаза Сапфир, всё же отворачиваясь от прощающейся парочки. В мыслях же он всё равно посмеивается с реакции Ваниллы на это заявление — будто бы альфа ранее не заявил всеми возможными способами о своих правах на доктора. Да даже самые прожжённые дельцы и командиры этой компании не посмеют и взгляда своего направить в сторону Пьюра — слишком уж явным был этот фаворитизм. — Ну, видимо, так на меня повлияло наше с тобой общение, — кидая быстрый взгляд на бету, Ванилла вновь возвращается к их диалогу. — Кажется, ещё немного и я тоже смогу также ловко врать. — Пф, да ты и до меня умел это делать — всё же, о своём вторичном поле ты молчал явно не один год. — Информация об истинной сущности Ваниллы не была секретом для Сапфира — на самом деле, бета узнал это почти сразу же, как доктор стал посещать этот кабинет на постоянной основе. Шадоу не умел держать язык в компании верных подчинённых, а Пьюр уже слишком привык к присутствию Блэка, чтобы отделять его от круга своих доверенных лиц. Тем более сам Сапфир в отдельном разговоре тет-а-тет пообещал, что эта тайна останется таковой до момента, пока он жив. А дальше… что ж, возможно, он выгравирует на своей могиле подпись «а всё-таки доктор был энигмой…». В этот день Ванилла почти не покидал кабинета Шадоу — то просто сидя и болтая с всё меньше проявляющим лживую радость мужчиной, то помогая Сапфиру и принося нужные документы из отделов, которые их задолжали. Что же до его прямых обязанностей, то доктор заблаговременно разместил на двери своего кабинета листочек с номером телефона и просьбой звонить в случае экстренной ситуации. Да, это было крайне безответственно и нарушало половину пунктов его трудового договора, но данное решение пришло не от него — Милк чуть ли не истерику закатил, когда понял, что в свой последний день перед отъездом он увидит Ваниллу лишь на один час. Так что на столе начальника уже лежало заявление, в котором Шадоу берёт всю ответственность за чужое отсутствие на себя. И вот, к вечеру, все документы были собраны, а времени до вылета оставалось совсем немного. Закатное солнце уже окрасило ставший таким пустым кабинет в алые цвета. Сапфир был отпущен домой часом ранее — чтобы закончить сборы личных вещей, да и, между делом, попрощаться с ещё одним важным человеком. Хотя, конечно же, последнее было огромным подарком со стороны Шадоу, ведь, по изначальному плану, они должны были отправиться по домам гораздо позже. Возможно, так на Милка повлияла ставшая гораздо сильнее грусть и апатия, а, может, просящий взгляд Ваниллы, который с волнением наблюдал за Сапфиром, который в последний час всё чаще и чаще стал то доставать, то обратно прятать свой телефон. — Не хочу никуда, — разрушая повисшую между ними тишину, устало выдыхает Шадоу. Он, уже не стесняясь, лежит на чужих коленях, наслаждаясь лёгкими поглаживающими движениями мягких пальцев в своих волосах. Нет, это совсем не сопливо и не романтично — это просто злое принуждение несчастного доктора к неоправданной работе по прихоти такого наглого его. Да-да, всё именно так и никаких сбившихся ритмов сердца в своих ушах Шадоу не слышит. Совсем. — Может, напишешь мне справку о том, что я заболел какой-то очень серьёзной и очень заразной болезнью, с которой, конечно же, нельзя ехать на такие собрания? — Не думаю, что подделка документов сойдёт мне с рук, — прикрывает уставшие глаза Ванилла. Он успел снять свои линзы и ныне мог видеть разве что чужое лицо и размытое окружение. Благо, он явно знал, что задержится допоздна, поэтому взял с собой очки — они лежали на ближайшей тумбочке в футляре. Милк уже кидал парочку странных взглядов на эту коробочку, но пока молчал. — Тем более, если ты справишься, то это многократно усилит влияние компании на мировой арене. — Пф, какие глупые и одновременно умные слова, — недовольно фыркает Милк, пользуясь образовавшейся возможностью и разглядывая чужое лицо над своим. Такой образ Ваниллы был для него в новинку — привычная яркость стихла, а на её месте стала проглядываться трепетная нежность. Сердце сжимается вновь, и альфа чувствует противоестественное желание оказаться ещё ближе. Хотя, казалось бы, их нынешняя поза это роскошный максимум для подобных отношений — дальше уже совершенно другой уровень. — После этой поездки обязательно возьму себе отпуск хотя бы на неделю. — Готов покинуть меня ещё на неделю? — приоткрывая глаза, Ванилла к своему удивлению встречается с взглядом Милка. От этого сердце в его груди ёкает и начинает биться быстрее — по телу проходят волны жара, а движение ладони замедляется. И вновь между ними — тишина. Невысказанные слова любви, необъявленные бравады чувств, закрытые на замки сердца. Они смотрят друг другу в душу и видят отражения себя — таких же взволнованных, глупых и совершенно запутавшихся. Время замедляется, теряет свою скорость, пока, наконец, вовсе не останавливается. Воздух — общий, горячий и тягучий, словно патока, которая стекает по горлу прямо вниз к внутреннему жару. Милк невольно задумывается о том, что ещё никогда в его голове не было так тихо и спокойно — ни бесконечных неудачных шуток, ни засевших после появления Ваниллы мыслей, ни даже беспокойства о грядущем и неизвестном. Было лишь одно явное чувство — желание. Бесконечно сладкое и такое невозможно-тяжелое — оно перекрывало собой даже его личность и границы. Больше не было никаких ограничений, ведь все они были скрыты под полотном одной мысли — «хочу». Ладони упираются в чёрную обивку дивана — позорно скользят и оттого времени на необдуманный поступок уходит вдвое больше. Вот только решимости в Шадоу сейчас столько, что его, кажется, не остановит даже так часто прогнозируемый учёными конец света. Всё его существо тянется к мягким, ярко-алым губам, которые неожиданно оказываются гораздо ближе — Ванилле достаточно лишь наклониться чуточку ниже, чтобы завершить чужой порыв. Оба они целовались бесчисленное количество раз — это были и трепетно-милые поцелуи в щёку, и страстные французские поцелуи, в которых было настолько тесно, что пропадала грань между своим и чужим. Вот только ранее это был лишь необходимый способ выразить свои чувства и продолжить воспылавшую страсть. Теперь же всё иначе — в этом трепетном и обжигающем губы поцелуи нет и намёка на что-то большее. В нём содержится всё — чувства, слова, мольбы и обещания. Всё сразу, без разбора и фильтрации сознанием. Ладони Ваниллы такие нежные и такие правильно-горячие. Они касаются бледного лица Милка и в тот же миг альфа готов приковать их к себе навечно — лишь бы не оставлял, лишь бы не прекращал дарить свою любовь. Он сам не замечает за этой пеленой плаксивой желанности, что и его пальцы скользят по смятой ткани белого халата — выше, прямо к тёплой, отдающейся дрожью чужого сердцебиения шее. Касаются невесомо, боязливо, но когда давление силы тяжести становится ощутимым — уже куда увереннее, отчаяннее, ведь падать не хочется даже ему — ему, павшему так низко в собственные чувства. Дыхание становится настоящим испытанием — разум отрицает его необходимость, тогда как грудь сводит из-за недостатка живительного кислорода. Вот только Милк знает, чувствует, что стоит им расстаться, довериться сознательности друг друга, то именно он предаст чужие надежды. Он слаб и никогда не станет сильным — даже ради такого невероятного Нилли. — Даже не думай сбегать сейчас, — но Ванилла другой, он знает его так мало и так одновременно много. Он обхватывает его талию и буквально затаскивает на себя — садит на колени и тут же впивается в только раскрывшиеся от попытки вымолвить слова протеста малиновые губы. Этот поцелуй уже другой — в нём более нет места трепетному порыву, лишь вспыхнувшие и разгоревшиеся в огненное торнадо чувства. Ладони Ваниллы на теле Милка жгут и сжимают, кажется, до хруста несчастных костей — подрагивающие пальцы самого альфы лишь напугано, словно у утопающего, цепляются за крепкие плечи. Теперь инициатор совершенно иной и это ощущается во всём — в порывистых, свистящих вздохах, в горящих губах и зашкаливающем пульсе. Хотя, казалось бы, в их тандеме именно Ванилла был ответственен за всю нежность и неспешность, которую они могли только разделить. И это именно Милк должен комкать чужую одежду, дразня ощущением горячих ладоней в опасной близости к оголившейся коже. — Ох, Нилли, — выдыхает Милк в редкий миг, когда его растерзанные поцелуем губы отпускают, давая насладиться холодным воздухом. Взгляд его затуманен, а тело еле заметно подрагивает — это так необычно для него, для уверенного и опытного альфы. Даже его первый раз с омегой — такой же неловкий и волнительный, — не идёт ни в какое сравнение с безумием, которое происходит сейчас. Тогда он был брошенной в костёр спичкой — той самой искрой, а теперь же участь гореть досталась именно ему. — Только посмей сделать вид, что этого не было, — наконец, отпуская свою жертву, опаляет порывистым дыханием бледную шею Ванилла. Он смотрит уверенно, настойчиво и явно не сомневаясь в каждом сказанном слове. — Я больше не намерен верить твоей лжи. А потом Шадоу отпускают — дают обманчивый выбор и возможность сбежать. Вот только как вообще можно решиться на что-то столь безумное, когда вокруг них из-за концентрации феромонов дышать трудно, не говоря уже о том, что собственное тело невероятно слабое? Тут и Милк из прошлого не смог бы придумать ни одного удачного способа увильнуть от скинутой на плечи ответственности. Слишком многое было раскрыто за эту бесконечно долгую тишину. — Поспеши — иначе опоздаешь на самолёт, — вот только Ванилла, этот дьявол в овечьей шкуре, улыбается и сам даёт ему причину резко подняться с таких мягких удобных колен. Энигма показательно ведёт носом — вдыхая смешавшиеся ароматы черники и ванили. Что ж, это было действительно нечто. — Не забывай писать время от времени. — А… Ага, да! — нервно тараторит Шадоу, пару раз оглядываясь, прежде чем, всё ещё чувствуя, как собственная кожа близка по цвету, скорее, к томату, быстро схватить свои вещи и пулей вылететь из кабинета. Его сейчас абсолютно не волновало то, что стоило бы перепроверить наличие всех необходимых документов и как подобает закрыть свою святая-святых. Всё это казалось абсолютно неважной мелочью на фоне того, как колотится собственное сердце. Поездка до дома, поспешные, наполненные резкими остановками и невпопад звучащими смешками, сборы и путь до аэропорта в компании подоспевшего Сапфира — всё это прошло где-то в стороне от его сознания. Лишь стоило одной из бортпроводниц обратиться к мужчине, Милк будто бы вынырнул из океана собственных чувств и мыслей. Огляделся вокруг, как попавший в совершенно неожиданное место человек, да, наконец, протяжно и устало выдохнул. — Даже не буду спрашивать что такого стряслось за те часы, что мы с Вами не виделись, Мастер, — рядом слышится насмешливый голос Сапфира, который с первых рядов воображаемого театра смог наблюдать за редчайшей картиной современности — паникой и волнением Шадоу. Всё же, за годы его работы в качестве секретаря альфы он видел его всяким — весёлым, страдающим, злым и просто привычно-энергичным, — однако никогда в чужих глазах не плескалось столько чувств. — Раз не будешь, то зачем заводишь разговор? — привычным образом защищает свою и так трещащую по швам самооценку Шадоу, кидая недовольный взгляд на так некстати наблюдательного подчинённого. Он иной раз задумывается над тем, что, возможно, не стоило брать к себе в секретари паренька с улицы лишь по причине «ох, вау, он даже ни разу не разрыдался во время моего собеседования». — Просто хотел убедиться, что Вы ещё с нами и готовы представлять компанию на важной конференции, — чувствуя своё неоспоримое преимущество в этом разговоре, усмехается Сапфир. Всё равно самолёт уже взлетел, а Шадоу настолько доверял ему в плане распределения документации, что теперь, без его неоценимой помощи, явно со всем не разберётся. Ах, так приятно и пьяняще чувствовать это превосходство над тем, кто целый месяц имел доступ к самым действенным замечаниям по поводу неожиданных отношений своего подчинённого. — Не знал, что мой миньон резко стал таким любезным, — недовольно щурится Милк, однако, в какой-то мере, он даже благодарен своему собеседнику за возможность отвлечься от насущных переживаний и просто насладиться старым добрым спором ни о чём. — Или ты настолько привык заботиться о ком-то беспомощном, что сейчас решил отыграться на мне? — Конечно, ведь и Вам вскоре придётся привыкать к отсутствию повышенного внимания и безусловного обожания каждый день, — ловко ловит чужую шпильку Сапфир и тут же отправляет её в обратный полёт. Нет, он не был провидцем и не читал предыдущий кусок текста — просто у беты гораздо больше осознанности и внимания к деталям, нежели у остальных слепцов. Впрочем, продолжить перепалку не удаётся, ведь Шадоу чувствует уже знакомую вибрацию собственного телефона в кармане. Он тут же, будто по щелчку пальцев, начинает необоснованно нервничать и от того даже не спешит разблокировать экран, смотря на него с непередаваемым сомнением и даже каплей страха. Впрочем, совсем скоро его нервы сдают, и он всё же нажимает на кнопку включения, дабы увидеть одно единственное сообщение в череде других забытых. «Удачного полёта, моя птичка», — насмешливо плясали буквы в сообщении от одного из немногих контактов, для которых Шадоу не заблокировал уведомления.