Запретная связь

Глава 6. Узник Собственной Клети Приглашение Альбуса Дамблдора стало для Римуса Люпина спасательным кругом, брошенным в бурное море его безнадёжного существования. Хогвартс. Единственное место, где он когда-то был почти что счастлив. Теперь он возвращался туда не как несчастный ученик, скрывающий страшную тайну, а как профессор. Ирония судьбы была горькой и прекрасной одновременно. Стоя в кабинете директора, он чувствовал себя самозванцем. Его мантия была поношенной, а под ней — всё тот же дрожащий от страха мальчик, которого когда-то укусил монстр. — Я не уверен, что справлюсь, Альбус, — тихо сказал он. — Я уверен, — просто ответил Дамблдор, и в его глазах Римус увидел не жалость, а веру. Веру, которую он давно в себе похоронил. И он попытался. Боги, как он пытался! Он вложил всю свою накопленную нежность, всю свою тоску по семье в своих учеников. Особенно в Гарри. Мальчик с глазами Лили и упрямым характером Джеймса стал для него болезненным напоминанием и единственным утешением. В этом ребёнке он видел искупление, возможность сделать хоть что-то правильное. Забота о Гарри была щитом от других, более тёмных мыслей. Но ничто не могло заглушить боль от имени «Сириус Блэк». Каждое упоминание о маньяке-убийце, сбежавшем из Азкабана, было ударом ножа в незаживающую рану. Он ненавидел его. Он презирал его за предательство. Но по ночам, в тишине своей новой башни, он ловил себя на том, что вспоминает не его злодеяния, а его смех, его руки, его взгляд в лунные ночи перед превращением. Эта любовь, отравленная ненавистью, жгла его изнутри. А ещё был Северус Снейп. Его взгляд, полный старой, как мир, неприязни, был постоянным напоминанием о том, кто он есть. Снейп помогал ему с зельем, но Римус читал в его чёрных глазах лишь одно желание — желание разоблачить. Сорвать с него маску доброго профессора и показать всему миру голодное чудовище, скрывающееся под ней. И вот эта шаткая конструкция из новой жизни рухнула в одну ночь. Ночь полнолуния. Правда о Сириусе, о Питере, о предательстве, вывернутая наизнанку. И он, стоя в Шепчущей Комнате, слышал, как его собственное сердце разбивается на тысячи осколков. А потом пришёл Снейп. И яд в его словах заставил Римуса вспомнить всё, что он пытался забыть — свою ущербность, свою опасность. Луна звала его. Боль была невыносимой. Он больше не мог сдерживаться. Его тело начало ломаться ещё до того, как он выбежал из замка. Он бежал, не разбирая дороги, в Запретный Лес, чувствуя, как кожа рвётся, а кости перестраиваются в знакомой, мучительной агонии. Фенрир Грэйбек наблюдал. С того самого дня, как Римус вернулся в Хогвартс, Фенрир не спускал с него глаз. Он, как тень, скользил по опушке Леса, чувствуя каждый вздох, каждую вспышку боли или радости, доносившиеся из замка. Он видел, как Римус пытается строить новую жизнь. И это зрелище вызывало в нём бурю. Он видел, как Римус с нежностью смотрит на мальчика Поттера. «Он заменил тебя другим щенком», — ядовито шептал ему внутренний голос. Он видел, как Римус напрягается при каждом упоминании Блэка. «Он всё ещё любит его, — рычала в нём ревность. — Даже теперь». А потом он почуял знакомый, ненавистный запах. Запах Азкабана, отчаяния и старой крови. Сириус Блэк был здесь. И Фенрир знал — час расплаты близок. В ту ночь полнолуния Фенрир стоял скрытый вековыми соснами и видел, как Римус в ужасе бежит из замка. Он видел, как его тело корчится в муках превращения. Он слышал его сдавленный стон, в котором смешались физическая боль и душевная агония. И в этот миг все его планы, вся его ярость столкнулись с чем-то иным. Перед ним был не сильный противник, не упрямый идеалист. Перед ним был раненый зверь, раздавленный горем. И в сердце Фенрира, этом оплоте ненависти, шевельнулось что-то древнее и более сильное. Его волк рвался наружу. Рвался броситься вперёд, сойтись с ним в последней схватке. Убить его. Убить ту боль, что сводила его с ума все эти годы. Или... или подойти. Обнюхать. Прикоснуться. Издать тихий, успокаивающий звук глубоко в глотке. Увести его с собой. Обещать, что больше он не будет один. Этот внутренний раздор был хуже любой физической пытки. Он стоял, сжавшись, его мускулы были напряжены до дрожи, а из горла вырывался тихий, почти что стонущий рык. «Иди к нему! — кричала одна часть его существа, та, что была полна гнева. — Сверни ему шею! Докажи, что ты сильнее! Докажи, что его выбор был ошибкой!» «Оставь его, — шептала другая, пугающая своей непривычной мягкостью. — Он и так сломлен. Ты получишь лишь окровавленное тело. Ты хочешь этого? Ты хочешь навсегда заткнуть этот рот, что зовёт тебя по ночам?» Он видел, как превращённый Римус, огромный и жалкий одновременно, метнулся вглубь Леса, подальше от замка, от людей, от себя самого. Фенрир сделал шаг вперёд. Всего один шаг. Его лапа отпечаталась на влажной земле. И он замолчал. Он не мог. Он понял, что столкновение сейчас будет не битвой, а казнью. И он — либо палачом, либо... либо тем, кто сдастся. Кто признает свою слабость. Кто ради этого жалкого, несчастного существа откажется от всей своей ярости, от всей своей идеологии. «Если я убью его сейчас, я убью часть себя», — пронеслось в его воспалённом сознании. «А если я не смогу его убить... то я стану таким же предателем, как и он. Слабым. Сломленным любовью». Это слово, «любовь», ударило его с силой заклинания. Он отшатнулся, как от огня. С рыком, полным невыносимой муки, Фенрир развернулся и бросился бежать в противоположную сторону — в самую глухую чащу, подальше от этого места, от этого выбора, от самого себя. Он бежал, пока лёгкие не стали гореть огнём, пытаясь убежать от правды, которая была страшнее любого врага: он не мог его убить. И он не мог заставить его полюбить себя. А Римус, одинокий волк, носился по лесу, не понимая, почему его душу пронзает не только знание о предательстве Сириуса, но и странное, щемящее чувство потери. Как будто в эту ночь он был так близок к чему-то важному, но упустил это, даже не успев понять, что это было.