Запретная связь

Глава 8. Ярость Сивого Возвращение Тёмного Лорда Фенрир Грэйбек воспринял как личный триумф. На этот раз он являлся к своему повелителю не одиноким наёмником, а могущественным вождём, приведшим за собой целую армию преданных ему оборотней. Когда он, не преклонив колена, но склонив голову, произнёс клятву верности, за ним громовым эхом прозвучали десятки голосов — его стая, его детище, его истинная семья. Волан-де-Морт, восседавший на своём тёмном троне, высоко оценил эту демонстрацию силы. В Сивом он видел не жалкое существо, а идеальное, острое орудие. Он приблизил оборотня к себе. Теперь Фенрир сидел с ним за одним столом в Малфой-мэнор, его советы выслушивали, его предложения находили отклик. На собраниях Пожирателей Смерти его массивная фигура в грубых кожаных доспехах и звериных шкурах имела такой же вес, как и изящные мантии чистокровных аристократов. Даже если такие, как Люциус Малфой, смотрели на него с замаскированным отвращением, вслух они не смели и пикнуть, сила и воля Хозяина были законом. Среди этого сборища фанатиков и змееволосых аристократов у Фенрира завязались странные союзы. Ближе всех к нему оказались двое: Антонин Долохов и Торфинн Роули. Антонин Долохов, чистокровный русский маг, подобно самому Повелителю, был воплощением безжалостной жестокости. Высокий, жилистый, с перекошенным, от пыток в Азкабане, лицом, ледяными, серо-голубыми, глазами и тонкими губами, он получал искреннее наслаждение от причинения боли. Его фанатичная преданность Тёмному Лорду могла сравниться разве что с исступлённостью Беллатрисы, но без её театральной истеричности. Долохов был холоден и расчётлив, как отточенная сталь. Он не видел в Фенрире твари; он видел в нём родственную душу, такого же хищника. Они понимали друг друга без лишних слов, их объединяла любовь к грубой силе и простоте убийства. Торфинн Роули, молчаливый и угрюмый, был полной противоположностью. Не столь яркий, как Долохов, он оставался столь же беззаветно преданным делу Тёмного Лорда, в его спокойной, неуклонной уверенности Фенрир находил некое подобие душевного покоя. С Роули можно было молча сидеть у камина после кровавой резни, и в этой тишине чувствовать себя понятым. В обществе этих двоих он обрёл нечто, напоминающее братство. На заданиях они были идеальным орудием воли Хозяина: Долохов — с его изощрёнными проклятьями, Роули — с его несокрушимой решимостью, а Фенрир… Фенрир со своей стаей, сеявшей первобытный ужас, перед которым была бессильна любая магия. Но даже в самые яростные мгновения битвы, даже в минуты высшего триумфа, когда он стоял плечом к плечу с самим Милордом, а вокруг лилась кровь и свистели смертоносные заклятья, в самой глубине его существа продолжала ныть старая, незаживающая рана. Римус Люпин. И когда до него донеслась весть о том, что Люпин женился на той юной мракоборке-метаморфе, Фенрира охватила не просто ярость – его поглотила слепая, всесокрушающая буря гнева, от которой темнело в глазах. Его волчонок опять сделал неправильный выбор! Снова! Это случилось в Малфой-мэнор. Сивый распивал крепкий маггловский виски в компании Долохова и Роули. Кто-то из Пожирателей, возможно, Снейп, бросил эту новость вскользь, как очередную сводку с фронта. Фенрир замер. Его кулак с такой силой сжал толстенную стопку, что та с хрустом треснула, облив его ладонь осколками, кровью и алкоголем. Долохов поднял на него свой пронзительный взгляд. — Проблема, Сивый? Фенрир не удостоил его ответом. Он молча поднялся и, не проронив ни слова, вышел из комнаты, оставляя за собой на паркете кровавые капли. Он дошёл до своей каморки в подвале и с грохотом захлопнул дверь. Это было последнее, самое оглушительное предательство. Предательство не только его личных, невысказанных чувств: Римус предал саму свою сущность! Он – оборотень, чудовище, изгой, надел на себя маску благопристойного семьянина! Притворился «нормальным»! Лёг в постель к волшебнице, чтобы доказать тому гнилому обществу, что он «не такой»! «Он предпочёл быть их ручным псом, чем вольным волком рядом со мной!» — эта мысль жгла его изнутри адским пламенем. Оглушительно рыча, Фенрир бил кулаками по каменным стенам, до крови сдирая кожу с костяшек. С яростной чёткостью представлял себе, как Римус касается той женщины, целует её, лжёт ей и самому себе в их брачной постели! И эта картина вызывала в нём не только дикую ревность, но и глубочайшее, животное презрение. Убить! В ту ночь он в слепой ярости выбежал в усадебный парк и, не дожидаясь полнолуния, силой воли и боли заставил своё тело превратиться. Это было мучительно, кости ломались с сухим хрустом, но физическая боль тонула в невыносимой душевной агонии. Гигантский волк с седой шерстью, в бешенстве метавшийся между деревьями, выл на луну. Это был не зов охотника, это был крик раненого зверя, крик того, кого снова и снова предавали, кого отвергли ради кого-то другого! Фенрир клялся, что если Римус попадётся ему на пути, он не просто убьёт его. Он сорвёт с него эту жалкую маску и заставит посмотреть в глаза своей истинной природе, или умрет. Но даже сквозь всю эту всепоглощающую ненависть, как заноза, сидела в его сердце предательская мысль: а что, если он просто боится? Боится быть тем, кем является на самом деле? И в этом страхе Фенрир с ужасом видел отражение своего собственного — страха признать, что его ярость к Люпину давно переросла в нечто большее, в ту самую слабость, которую он так яростно презирал.