Стена зеленая. Обои шершавые.

Хуже некуда. Почему, если кошмар должен произойти, то он обязательно бьет со всех сторон? Я чувствую себя пережеванной и каждый день будто теряю себя по частям. Словно отданная Тиму толстовка была моей кожей, без которой я буквально рассыпаюсь. Это символ прошлого, защиты и тепла, которые мне давал Тим до травмы. Избавившись от него, я как будто отпустила Тима, который был моей опорой. Не очень прочной, конечно, больше эфемерной мечтой и надеждой, но он был. А теперь опоры нет, и я падаю. Надежды у меня больше нет. Не надеюсь, что я хороший специалист. Потому что я поддалась чувствам и довела человека, прекрасно понимая, что все может привести только к этому. Не придают сил больше и чувства. Нет никакой надежды, что они имеют смысл. Показавшись Тиму в его вещи после того, как он со мной расстался, я однозначно дала ему все понять. Вернув эту вещь, возможно, все усложнила, но я не могу представить, как стоило себя вести, чтобы не усложнить. Между нами всё априори сложно и накалено до предела. Мы несовместимы. Это было очевидно. Это нужно было предотвратить. Последней надеждой остается материнство. Я сама могу развалиться на куски, но заботиться о сыне обязана продолжать. К тому же, теперь он один доставляет мне радость и помогает восполнить энергию, чтобы продолжать жить и защищать нас. Через две недели у Мирона день рождения. Мой малыш официально станет трехлетним, а я все еще не представляю, как организовать его праздник. С другими мамочками я не общаюсь — не до социума было из-за работы. Он сказал, что хочет позвать каких-то друзей из садика, но я до сих пор не связалась ни с кем из родителей, потому что откладывала все до отметки в три недели. Казалось, мне хватит времени, чтобы все организовать Потом Тим… Я привязала его к себе и испортила жизнь. Он травмирован и едва справляется, а я пошла на поводу у своих чувств. У глупой любви к тому, кто меня бросил. Три с половиной года назад. Без объяснения причин. Мне казалось, что я догадывалась. Но я запретила себе думать, по той же причине — любила. А значит пыталась придумать оправдания и причины, почему он так сделал, все еще любя меня. Не могла позволить себе его обвинить. Моя любовь к Тиму корень всех проблем, но я не избавилась от нее. По причине, которая стоит всех свеч мира. Эта любовь дала мне Мирона. А еще, любя его отца, я не могу очернить его образ для ребенка. Остается шанс, что мой сын, когда вырастет, не станет ненавидеть себя из-за моей ошибки. Мирон должен знать, что папа не плохой человек, потому что он сам наполовину папа. Каждый перерыв приводит сюда. Сейчас я стою у стойки регистратуры, мешаю сахар в горячем шоколаде из автомата и вместе с пузырьками на поверхности напитка крутятся в голове тревожные мысли. Отвлекает меня выскочивший из-за автомата как черт из табакерки Аркаша. — Как у тебя с мистером «встреча не по работе и не свидание»? — интересуется как бы между делом, усердно рассматривая меню напитков. — Ты видел его месяц назад, чего вдруг вспомнил? — отвечать не хочу, но съедаемый любопытством Аркаша не дает увести тему. — Да в коридоре встретил перед обедом. Все думал, где его видел, еле-еле вспомнил. — Он выбирает напиток и, опираясь одной рукой на автомат, оборачивается ко мне. — Он теперь к Михайловичу ходит, но это уже по работе. — Это ты успел у Михайловича спросить? — стараюсь перевести тему и немного дуюсь. Именно Аркаша раскрыл мою ложь и выдал, что никуда я не переехала. Может, если бы не он, то самое «не свидание не по работе» закончило бы все. — Он там же рядом нашелся, в коридоре. — Аркаша забирает свой кофе и облокачивается на стойку рядом со мной, обещая, что легко отвязаться не выйдет. — Так что с твоим красавчиком? — Никакой он не мой красавчик, — признаюсь со вздохом. — Прекращай, пожалуйста. Как маленький. — Но это же что-то важное. — Аркадий Александрович. — Что, строгая женщина? — Он смеется и игнорирует мой хмурый сверлящий взгляд. — Серьезно, что за парень? — Бывший, — отвечаю, поникнув, когда становится ясно, что Аркаша не отвяжется. — Не помню, чтобы ты с кем-то встречалась, а тут сразу бывший, — начинает дедуктивную цепь, — Выходит, давний бывший. Не отец Мирона случайно? — Тебе зачем это знать? — Отставляю полный стакан на стойку злобно, но картонка не создает драматичного звука. — Значит, попал. Надо быть бдительным? К моему удивлению, Аркаша не просто так устраивает допрос. Дойдя до истины, он вдруг задает последний вопрос с участием и волнением. Я беру паузу и делаю несколько глотков горячего шоколада. — Я скажу, если будут проблемы, — обещаю почти шепотом, прекрасно понимая, что лгу. Проблемы уже есть, просто коллега с ними никак не поможет. — И не вздумай с ним говорить обо мне или Мироне. Он не знает. — Вау… Мать… — тут даже невозмутимый Аркаша нервно присвистывает. Правда, сразу шлепает себя по губам и суеверно трижды плюет через плечо. — Ничего мне не говори. Все сложно. — Со вздохом отворачиваюсь от него. Вижу, как по коридору приближается заведующая отделением. Нервно теребит в руках телефон и смотрит на меня. Залпом допиваю остатки горячего шоколада. Такое появление не сулит расслабленное чаепитие. — Аркадий. — Заведующая кивает ему мельком, а потом снова все внимание устремляет на меня. — Анжелика. Я киваю: готова слушать. — Да, Маргарита Евгеньевна? — Семен Петрович Тереньтев семьдесят девятого года рождения — твой пациент? — Мой, — отвечаю и мельком бросаю взгляд на часы над стойкой. — Опаздывает уже на десять минут. — Давно вы встречались? — Две недели назад. В прошлый раз он отменил сессию, — отчитываюсь на автомате, не успевая подумать. — Он не придет. Женщина берет меня за руку. Этот жест поддержки страшнее, чем если бы она меня ударила. — Он госпитализирован после попытки лишить себя жизни, — беспощадно рубит в следующую секунду Маргарита Евгеньевна. — В реанимации? — Уже нет, — она произносит первые слова, и на миг у меня останавливается сердце. — Состояние стабилизировали. Заведующая отделением заглядывает мне в глаза, следит за состоянием, но я знаю эти приемы. Делаю глубокий вдох и, поджав губы, киваю ей. Стискиваю ее пальцы в своих, прежде чем отпустить, чтобы отказ от тактильной поддержки не выглядел грубо. — Хорошо. Что он стабилен. — Супервизор будет ждать тебя через три часа. Раньше не получится, но ты съезди домой, переоденься, душ прими. Пациентам Лидочка позвонит, — не предлагает, не просит, а приказывает. Лидочка, раньше только подслушивавшая, выглядывает из-за стойки, чтобы обозначить готовность к исполнению. Аркаша за спиной кладет мне руку на плечо. — Лика, ты не виновата, — произносит тихо и с нажимом. Я киваю, но отхожу на пару шагов, чтобы поскорее убрать его руку от себя. Никого не хочу видеть и слышать. Ничего не хочу. Но поворачиваюсь к коллегам и произношу последние слова спокойным тоном. — Спасибо, что сообщили, Маргарита Евгеньевна. А потом иду в кабинет. Закрываю дверь. Выключаю свет. За окном понемногу темнеет, хотя время не позднее. Ноябрь. Мне не нужно составлять список пациентов — все записи у Лидочки на компьютере. Мне не нужно самой всех обзванивать. Даже записаться к супервизору я не могу сама. Дел никаких. Я сажусь на пол, возле стола, избегая кресла. Временно не психотерапевт. Заслужила. Снимаю туфли. Пытаюсь вспомнить последние сессии в мельчайших деталях. Не глядя — все равно глаза не фокусируются — достаю из коробки пушистые носки. Прокручиваю правила и обязанности. Надеваю мягких глупых монстров на ноги. Где именно я ошиблась? Что не учла? Поправляю туфли четыре раза, пока они не встают настолько ровно, что трогать их бессмысленно. Вспоминаю, о чем может спросить комиссия. Ложусь на диван лицом к стене, притягиваю к груди сжатые в кулаки руки, а следом и колени. Сжавшись комочком, смотрю в темноту. Не знаю, как идет время. Рациональные мысли, наверное, стройно идут в ряд минут пять, но быстро рассыпаются, как и вся остальная жизнь. Комиссия разберется, что я сделала, а что — нет. Они возьмут записи, все прослушают. Может быть, мне также стоило бы сейчас переслушать записи. Провести время с пользой, чтобы заранее знать ответ, что я сделала не так. Впрочем, «заранее» теперь понятие невозможное. Все уже произошло, а я не подозревала и не видела знаков. Но ведь я рекомендовала ему стационар после случившегося… кажется… Он никогда не жаловался на мысли о суициде. Семен был из тех, кто, не найдя себе места в мирное время, ищет возможность вернуться. Не из тех, кто теперь считает, что места ему нет нигде. Он был старой закалки. Мне так казалось. Теперь я не могу быть уверена ни в чем. И не только относительно Семёна. Единственно не вызывают сомнений ощущения в теле. Конечности затекают, переносица и нижний висок мокрые от слез, которые катятся по расслабленному лицу. У меня нет энергии шевелить мышцами лица. Даже моргаю, кажется, с трудом.