Стена зеленая. Обои шершавые.

Собираясь на встречу, стараюсь не переборщить с внешним видом. Причесаться, умыться, надеть самые простые джинсы и свитер под пальто. Набор действий кажется нетрудным, но несколько раз я хватаюсь за тушь и цветную помаду, возле шкафа кручу в руках две блузки посимпатичнее. Это не свидание. Это серьезный, грустный, даже потенциально опасный разговор, который вряд ли понравится Тиму и совершенно точно не нравится мне. Я жду его в кофейне в соседнем доме, удобно заняв столик в углу. Заказ не делаю, опасаясь, что вкусы Тима могли измениться, но прошу сразу принести воды. А потом заново прокручиваю все варианты признания, которые только приходили в голову за три с половиной года. При этом прекрасно понимаю, что придется ориентироваться по ситуации и изобретать новую формулировку, но ничего не могу с собой поделать. Тим садится напротив и немного пугает меня, сидящую с закрытым ладонями лицом и не видящую окружения. — Привет, — снова здоровается, виновато глядя исподлобья и пытается улыбнуться, но губы быстро возвращаются в прямую. — Привет, — повторяю за ним, не придумав собственных слов. Я сжимаю ладони и прячу их между коленями, неловко дрожащими от волнения. Официант успевает вовремя, будто чувствуя, что потом нам будет не до него. Тим делает заказ решительно, не сомневаясь. Он до сих пор любит малиновый чай и помнит, что я пью горячий шоколад. Это мило, но ранит, потому что напоминает, сколько у нас шансов. Наши вкусы не меняются, пьем все то же, и мы все те же. Все могло бы быть как тогда, если бы не моя тайна. Если бы только я не молчала. Мы были всем, мы почти стали семьей, и эту близость не отменить. Мы знаем друг о друге всё, мы были друг с другом любыми, и в этих любых состояниях любили. Как трудно оставаться знакомыми, когда знакомство настолько близкое. Между нами невозможны никакие рамки… Удивительной глупостью было пытаться их строить. — Разговор будет о том, что между нами? — заговариваю первая, хотя внутренне меня трясет от страха, что я угадала неверно, восприняв реальность не объективно из-за своих чувств. — Да… Мне без лишних вступлений, да? Тим кусает губу. Привычка еще с ним, но корост стало меньше, и крови больше не видно. — Давай как пластырь. Так проще будет. — Я тебя люблю. Прося поскорее, я надеялась, что так Тим меньше станет меня мучить, но его моментальный ответ действует наоборот. Шумно выдыхаю, впиваюсь ногтями в бедра через джинсы, но молчу и даю Тиму закончить. Он и сам кажется ошарашенным своей решимостью, но не упускает ее. — Звучит глупо, потому что я сам просил расстаться, но и тогда я тебя любил. Больше всего на свете, — Тим говорит спокойно, но не опустошенно. Смотрит в мои испуганные глаза напрямую. Смело и уверенно, как раньше. Эти признания не звучат пафосно. Это не главные слова, а лишь вступление к тому, что по-настоящему важно. Больно и смешно одновременно. В какой момент «я тебя люблю» прекратило быть самым важным? — Я действительно был идиотом. И трусом, — говорит Тим решительно, хотя голос и руки дрожат. — Мне показалось, что тебе будет лучше, если мы расстанемся. Я не хотел, чтобы ты жила в бесконечном ожидании и тревоге, не хотел, чтобы три года тебя обнимали только призраки… Мне холодно, подташнивает. Это причина, которую я придумывала, оправдывая Тима за уход. Это то, как я мечтала, чтобы все было. Мечтала услышать, что нигде не ошиблась, ничего не сделала неверно, что он принял это решение не из-за меня. И в то же время до мурашек леденит осознание, как он ошибается. Его призрак все ещё обнимал меня, но это было не грустно, это придавало сил. Но меня обнимал и кое-кто, кроме призраков. Тот, о ком Тим не может даже догадываться… — Мне кажется, ты, хоть я этого не заслуживаю, все ещё что-то чувствуешь тоже… Если этого чувства будет достаточно, чтобы меня простить… — Тим на секунду отводит глаза. Задыхается, но берет себя в руки и после долгого выдоха продолжает. — Если ты сможешь терпеть то, что теперь идет со мной в комплекте… Не как врач, как девушка, которой с этим придется жить… Он так и не произносит главного. Не говорит: «Я хочу быть с тобой», — только перечисляет все «если». Бессмысленные и ненужные, потому что я давно простила и потому что терпение я натренировала. Младенцы, несмотря на размер, бывают сложнее, чем огромные мужики с ПТСР. — Я давно простила и всегда любила, — произношу вслух и удивляюсь, как это легко. И как незначительно. — Тим, ты заслуживаешь всю любовь, которую я могу тебе дать. Но ты не заслуживаешь той боли, которую моя любовь принесет с собой. — А боль вообще не приходится заслуживать. — Он пожимает плечами. — Она все равно есть всегда и везде. — Ты просто не понимаешь… — со вздохом всплескиваю возле головы руками и роняю их на стол. — Ты не все знаешь. — Я знаю тебя. — Тим берет мои ладони в свои, не медля. Его руки дрожащие и влажные, но я хвастаюсь за них. Возможно, это последний шанс коснуться его. Возможно, это последняя встреча. — Я знаю, что ты не сделаешь ничего, что причинит мне боль. Ты слишком хорошая. Пока только я тебя мучил… — он прикусывает губу и опускает голову. — Я тебя не заслуживаю, мы оба это знаем. Но если ты простишь меня, я сделаю всё, слышишь? , всё, чтобы быть тем, кто тебе нужен. — Ты ещё слаб, — пытаюсь отвернуть руки, но в доказательство силы Тим крепко удерживает меня. — Слабым я был, когда пришел. Но теперь я знаю, что должен быть не «никем без тебя», а «кем-то для тебя», это совершенно другое. Теперь взгляд отвожу я, а Тим пытается заглянуть в мои глаза. Когда не выходит, он, перегнувшись через стол, дотягивается до моего подбородка и без сопротивления поворачивает мою голову на себя. Достаточно его прикосновения, чтобы я превратилась в подтаявшее суфле. Черт. Черт. Черт. — Ты не знаешь кое-что очень важное! — скулю умоляющим тоном. Так хочу, чтобы Тим пожалел меня и не был слишком близко, прежде чем уйти. — Мне плевать, если у тебя кто-то был, — решительно заявляет он, снова держа мои руки и поглаживая большими пальцами. — Ох, надеюсь, на этого кого-то тебе не будет плевать. Высвободив одну руку, закрываю ей глаза. — Я его знаю, в этом проблема? — не злобно, но озадаченно спрашивает Тим незамедлительно. — Проблема как раз в том, что ты его пока не знаешь! С усталым вздохом роняю руку и смотрю ему в глаза. Растерянные. Всего лишь, пока что. — У меня ребенок, Тим. Твой, — добавляю главное сразу, пока он не успел подумать. — Минуту. Отняв у меня свои руки окончательно, он тянется к графину с водой и стакану. — Я тогда ещё не знала, я дума… — Не оправдывайся, — строго перебивает меня. — Просто дай мне минуту. Он наливает воды и пьет залпом. Я слежу, не дыша. Слышу его глотки вместо собственного пульса. Секунды опаздывают, время замирает. Напротив меня мужчина, которого я любила всю жизнь. Как в замедленной съемке вижу движения его кадыка, капли в уголках искусанных губ. С замиранием жду ответа, ловя каждое движение в страхе, что оно может оказаться последним для меня.