Стена зеленая. Обои шершавые.

Официант проходит неслышно, как тень, оставляет чашки и исчезает. Тим ставит стакан от воды на стол аккуратно, бесшумно. Я не могу понять, он спокоен или «отключился» от передозировки чувств, но не лезу и молчу, как он попросил. — Расскажи мне, как так вышло. Только, пожалуйста, не оправдывайся, — просит негромко, медленно. Тим ошарашен моим заявлением, но не фатально: он опускает раскрытые ладони на стол, приглашая. Я кладу свои руки в его, потому что без поддержки не смогу сказать и слова. — Я еще не знала, что беремена, когда мы расстались. Я вообще была не в курсе, что можно забеременеть на противозачаточных. Смотрю на свои пальцы в его большой грубой руке. Не могу поднять взгляд, но не столько от смущения, сколько от умиротворяющего и совершенно оживляющего вида: Тим гладит мои ладони подушечками пальцев. Нежно и тепло. Тайный знак из наших первых отношений. Способ признаваться в любви без слов. Теперь он бьет сильнее, точно в цель. — Я не сказала тебе, узнав, потому что была ужасно зла, потому что сомневалась, что оставлю его, и потому что не хотела, чтобы это выглядело как манипуляция. Я не хотела, чтобы казалось, будто я заставляю тебя вернуться, заявляя о ребенке, которого никогда не хотела, но о котором мечтал ты, — проговариваю это и вдруг приходит понимание. Тим первый заговорил о том, чтобы сойтись снова. Он сам захотел вернуться. Только теперь я рассказываю ему правду. Сбылось, как бы глупо ни звучало в начале. Он не возвращается из-за ребенка. — А потом, когда успокоилась, я поняла, что оставлю сына, — продолжаю и поднимаю взгляд. В зеленых глазах Тима стоят слезы. — Это твой сын, и я очень его люблю. Мне было трудно, но я ни разу не пожалела и не мечтала, чтобы его не было, Тим. — Солнце… — он не может говорить. Отнимает одну руку от моей и прикрывает рот, чтобы скрыть дрожь. — Ему… Ему, наверное, уже три года? — Чуть больше недели осталось. В следующую субботу его день рождения. Я киваю, поражаясь своему спокойствию. Тим обтирает лицо ладонью, со всем старанием дышит глубоко. Тишина тяжелеет и заключает нас как под чугунным колпаком. Поднять его трудно, просто невероятно, но главное, что мы здесь вместе. Вдвоем, держась за руки, нам бояться нечего. Тим опускает голову, вздрагивает. Плачет. Я молчу, глажу его ладонь кончиками пальцев и даю время осмыслить. Проходят бесконечно долгие минуты, прежде чем Тим утирает щеки рукавом и задает следующий вопрос. — Как его зовут? — Мирон. — Можно его увидеть? Теперь плакать хочется мне. Решимость Тима, его смелость разрывает мое сердце. Он разбит, но старается. Мучительно хочет идти дальше. А самое главное — ему для этого не нужно от меня спасение. Он хочет быть рядом, даже если я сама слаба и нуждаюсь в опоре. Он хочет быть рядом после того, как я отказалась его спасать. Именно после этого. На самом деле, я изначально не должна была его спасать. Он был не бывшим военным с ПТСР, а моим Тимом. Он кричал о помощи не для того, чтобы я разбиралась с его расстройством, а чтобы я видела за расстройством человека. Он не хотел спастись от травмы, он хотел быть любимым даже с ней. — Конечно, — произношу, а в следующую секунду меня разрывает смехом и слезами. Не могу больше и слова выдавить, челюсть дрожит и рот не закрывается. Прикрывая его рукой, второй достаю телефон и протягиваю Тиму открытые фото Мирона. Тим смотрит на фото и бледнеет. По-честному, мне немного страшно. Я верю в него и верю ему, но также знаю, что он пока не в силах полностью контролировать травму. Если он сейчас потеряется или сорвётся, это не его вина, я знаю. Поэтому я пока не предлагаю встретиться с Мироном вживую. Хочу быть уверена, что потрясение не сделает Тима опасным. А он, кажется, в порядке, вопреки всем моим опасениям. Растроган, снова напрашиваются слезы. Тим агрессивно трет нос одной рукой. Глаза не закрывает, только спешно утирает, будто не хочет и на секунду оторвать взгляд от фото. Будто готов наверстать упущенное время бесконечным вниманием. Это похоже на Тима. Это мой Тим. Заботливый, верный, бесконечно терпеливый. Плевать он хотел на травму — он побеждает. Возможно, ради нас с сыном. — Могу полистать? — Поднимает на меня полные слез, натертые докрасна глаза. — Конечно. У меня ничего секретного нет. В галерее только Мирон, изредка — мы вдвоем, и того реже — счетчики воды. Тим смотрит фото какое-то время. Понемногу успокаивается, лицо высыхает. Моя челюсть все ещё дрожит, но слёзы теперь только мочат ресницы. Становится спокойнее. — Он похож на меня, — тихо говорит Тим, отрывая каждое слово от сердца. Я вижу, что он потрясен до самой глубины этой новостью, но при этом не потерял опоры. Он не напуган, не сбегает, не злится. Он остается и смотрит правде в глаза. Такие же, как его собственные, только голубые. — Да, очень, — я соглашаюсь, голос дрожит. — На тебя тоже. — Наверное. Но на тебя больше, — посмеиваюсь с горечью, признавая, что сыну от меня мало досталось. — Да уж… — Тим кусает губу там, где шрам, тяжело вздыхает. — Я столько пропустил… — Я тоже, — говорю нарочито легко, будто чтобы он меньше волновался, хотя фактически прекрасно отдаю себе отчет, что от этого не легче. Нет ничего хорошего в том, что ребенок получал мало внимания. Наш ребенок. Самый лучший и самый любимый на свете, он, возможно, и не знает об этом, потому что родители так часто оставляют его одного. — Тебе пришлось много работать, — не спрашивает, а утверждает Тим, и мне остается только кивнуть. — Я был полным идиотом, когда ушел. Снова киваю. Смысла отрицать нет. Более того — я называла Тима тогда словами и похуже. Это сейчас я разучилась ругаться, потому что большая часть социальных взаимодействий включает малышей до трех лет, а тогда могла себе позволить ругать бывшего на чем свет стоял. Тим после моего кивка не обижается, только смеется. Я поддерживаю. Потом снова охватывает тишина, но на этот раз не чугунная. Мягкая, пушистая, как уютный плед с длинным ворсом. Ложась на него, проваливаешься в негу. Он скрадывает звуки, заглушает окружающий мир, оставляет только тебя и мысли. И мы с Тимом обдумываем все происшествия последних лет, окутанные этой теплой тишиной. Он держит меня за руку и гладит ладонь большим пальцем. Продолжается это примерно половину чашки какао и треть чашки чая. — Ты познакомишь нас? — спрашивает Тим решительно, хотя у него захватывает дух. — Ты не можешь представить, как давно и сильно я этого хочу, — говорю неспешно, беру паузу, чтобы глубоко вдохнуть и набраться сил сказать то, что нужно, хоть и очень не хочется. — Но для начала между нами все должно быть ясно. Мирону достаточно было стресса из-за отсутствия отца, я не хочу, чтобы ему пришлось терять его, едва узнав. И также мне бы не хотелось сходиться или расставаться при нем. Если ты не уверен в том, что может получиться между нами… В общем, ему лучше не знать, что мама с папой в отношениях, если они могут расстаться. Лучше пусть у него будет отдельно мама, отдельно папа… — Нет, — Тим останавливает меня, уверенно сжимает мою руку. — У него больше не будет мамы и папы отдельно. И он не потеряет папу снова. Я заглядываю в его глаза. Искренние, обещающие. Как минимум, Тим сам верит в то, что это возможно. Он решительно настроен исполнить обещание, а это главное. Я достаточно работаю с психикой, чтобы кое-что понимать в силе решимости и воли. — А твоя травма? Стресс не откатит твое лечение назад? Я боюсь, что из-за эмоционального потрясения она может… — Я знаю, как с ней обращаться. Стена зеленая, обои шершавые. Пока не идеально, но я справляюсь, Лик. — Тим притягивает мою руку к своим губам и целует пальцы, не отрывая взгляда от моих глаз. — Я обещаю, что вы будете в безопасности. Она вас больше не коснется. — Не обещай такого, чтобы потом не винить себя, если что-то случится, — теперь перебиваю его я. — Ты сейчас можешь быть ослеплен первыми успехами, но травма не уходит навсегда. В особенности так быстро. — Не уходит. Зато и я не сдаюсь.