Иной путь вперёд

* * * Ему привиделась свадьба. Роскошная, состоявшаяся в Облачных Глубинах под небосводом цвета чернил. Все были там — старейшины, младшие ученики, Цзян Чэн, хмурящийся в парадных одеждах, Лань Цижэнь с гуцинем. Вэй Усянь стоял босиком на лотосовом постаменте, пока Лань Ванцзи зачитывал правила Ордена как свадебные обеты. — Не говори. Не улыбайся. Не совращай никого в гостевых покоях Лань Сичэнь проводил церемонию. Его голос был невозмутимо серьёзным. — Ты, Вэй Усянь, клянёшься ли хранить праведность, дисциплину и моногамную романтическую тоску на все времена? — Я… что? — запинаясь, проговорил Вэй Усянь, внезапно осознав, что держит в руках окровавленный меч и кролика. Кролика в красной свадебной ленте. — Я не готовился к этому! — выкрикнул он. — Кроме того, мне кажется, я ношу одеяния Цзян Чэна? — Ты всегда собирался их носить, — резко сказал Цзян Чэн, — раз уж ты настаиваешь на том, чтобы тащить имя Ордена по грязи с вышивкой! Кролик взорвался. * * * Сцена сменилась. Он был посреди поля боя. Не то чтобы оно выглядело как поле боя. Оно выглядело как библиотека, но пол был усыпан пеплом, а полки горели, словно погребальные подношения. Он обернулся — и там был Лань Ванцзи, с кровавой полосой на лице, протягивающий руку сквозь огонь. — Ты должен был предупредить нас, — сказал Лань Ванцзи, и голос его сорвался. — Я пытался, — сказал Вэй Усянь. — Я пытаюсь! У меня есть записки и всё! Я почти не спал! Почему ты без рубашки?! — Ты выбрал любовь вместо подготовки, — печально произнёс Лань Ванцзи. — Это нечестно, — резко выпалил Вэй Усянь, слёзы текли по его щекам, хотя он не знал, когда они начались. — Мне пятнадцать! Я влюблён! Я понятия не имею, что делаю! — Тогда выбери снова, — сказал Лань Ванцзи и рассыпался в пепел. * * * Новая сцена. Учебный класс. Свиток. Тысяча глав Орденов, уставившихся на него. Лань Цижэнь постучал по доске. — Назовите надлежащий ответ на войну, — рявкнул он. Вэй Усянь посмотрел вниз. Его руки были в чернильных пятнах. Свиток перед ним был пуст, за исключением одного предложения: «Никому не рассказывай. Или расскажи всем. Или расскажи ровно столько, чтобы разрушить всё». Он рассмеялся. Или разрыдался. Или и то, и другое. — Это с множественным выбором? Лань Цижэнь смотрел разочарованно, и это разочарование казалось древним. — Ты оставил ответы в своей другой одежде, — сказал он и захлопнул дверь. * * * Он проснулся с резким вздохом, сердце колотилось. Тьма. Неподвижность. Воздух тяжёлый от запаха сандала и вины. Лань Ванцзи лежал рядом с ним, дыхание ровное, одна рука покоилась — едва-едва — на его рукаве. Вэй Усянь не двигался. Он позволил тишине осесть вокруг, затем закрыл лицо обеими руками и медленно выдохнул, словно надеясь выдохнуть кошмар из своих лёгких. «Слишком много». Это было слишком много. Его мозг был супом из крови, правил, поцелуев, огня, ответственности, любви и настоящего, до-костей-проникающего знания, что скоро ему придётся принять решение. Не о войне. Не о демоническом совершенствовании. О правде. Сколько рассказать. Кому доверять. Оставить ли будущее запертым в его собственной голове или вскрыть его и рискнуть последствиями. И что бы он ни выбрал, кто-то заплатит за это. Он инстинктивно свернулся калачиком, натягивая одеяло выше, заставляя себя не плакать. Всё это было нелепо. Всё это было подавляюще. И худшая часть? Ничто из этого не было неправдой. * * * Свет был мягким, когда он проснулся снова. Не золотое тепло позднего утра — ещё нет. Просто слабая серая полоса сквозь занавески, достаточная, чтобы сказать: солнце восходит. Мир просыпается. Готов он к этому или нет. Вэй Усянь медленно пошевелился, затуманенный и с тяжёлыми конечностями, в голове стучало так, словно мыслей было слишком много, а места для них не хватало. Его одеяние перекрутилось вокруг бёдер, волосы наполовину растрёпаны, тело ныло той глубокой, саднящей болью, что говорила скорее об изнеможении, чем о сне. Лань Ванцзи уже не спал. Он сидел прямо, спина прямая как всегда. Он с тихой точностью расчёсывал волосы. Движение было плавным, почти медитативным. И когда Вэй Усянь пошевелился, тихо простонав, Лань Ванцзи тут же посмотрел на него. — Ты плохо спал, — сказал он. Вэй Усянь попытался улыбнуться, но получилось криво. — Как ты догадался? По тому, как я пнул тебя в рёбра, или по тому, как я пробормотал что-то о свадебных кроликах и разрыдался? Брови Лань Чжаня слегка нахмурились. — По тому и другому. — Ах. — Вэй Усянь перевернулся на бок, лицом к нему. — Прости за это. — Тебе не нужно извиняться, — сказал Лань Ванцзи. Его голос был мягким. Спокойным. Но глаза были затенены. — Тебе что-то приснилось. Вэй Усянь не ответил. Вместо этого он уставился на край рукава Лань Ванцзи, пытаясь вытеснить из памяти те сны — горящую библиотеку, свитки, истекающие чернилами, выражение лица Лань Чжаня, когда тот рассыпался в пепел. — Я в порядке, — в конце концов произнёс он. — Просто… устал. Лань Ванцзи не ответил. Он просто приблизился и — медленным, осторожным движением — обнял Вэй Усяня за плечи и притянул к себе. Это не было неуверенным. Но и не было дерзким. Это было естественно. Словно он знал, что это именно то, что нужно Вэй Усяню, ещё до того, как тот попросил. Вэй Усянь не сопротивлялся. Он растворился в объятиях, словно был создан для них, прижался к груди Лань Ванцзи с тихим, бездыханным звуком, который не собирался издавать. Его пальцы вцепились в край одеяния Лань Ванцзи и не отпускали. — Я не знаю, что делаю, — сказал он, и голос его дрогнул. Рука Лань Ванцзи нашла затылок, нежно придерживая его с тихой заботой. — Тебе не обязательно знать. Горло Вэй Усяня сжалось. — Но, кажется, я должен. — Ты не один, — прошептал Лань Ванцзи. — Ты не будешь встречать это один. Они оставались так долгое мгновение — прижавшись близко, сердцебиение к сердцебиению, тишина была полна всех страхов, которые они не решались назвать. В конце концов, Вэй Усянь испустил долгий, неровный вздох и прислонился лбом к плечу возлюбленного. — Я не заслуживаю тебя, — пробормотал он, больше в его воротник одеяния, чем в комнату. Пальцы Лань Ванцзи замерли в его волосах. Затем: — Это не тебе решать. Вэй Усянь тихо фыркнул — не совсем смех, не совсем рыдание. — Звучит как что-то, что ты бы вписал в свод правил. — Этого не написано, — после паузы сказал Лань Ванцзи. — Но я бы написал, если бы это помогло. Это немного подкосило его. Он больше не говорил. Просто свернулся ещё теснее, с закрытыми глазами, пытаясь запомнить ощущение, когда тебя так держат — нежно, без вопросов, словно он ещё не сломал тысячу вещей. * * * День прошёл в тумане. Вэй Усянь действовал автоматически. Он оделся. Умылся. Тихо вернулся в покои Ордена Юньмэн Цзян сразу после восхода, с липкой от пота кожей и небрежно сползшим с одного плеча одеянием. Цзян Чэн уже был на ногах — стоял у окна, с выпрямленной спиной и кипя от ярости. Вэй Усянь не вздрогнул. Просто прошёл мимо него, словно призрак. Цзян Чэн что-то сказал — сначала резко. Сердито. Вэй Усянь пробормотал ответ, который не помнил, что-то, призванное отвлечь, сгладить ситуацию. Слишком усталый, чтобы толково лгать. Слишком уязвимый, чтобы это звучало убедительно. Но голос Цзян Чэна изменился — стал тише, менее уверенным. Таким тоном он говорил, когда не был уверен, болен Вэй Усянь или просто притворяется. Вэй Усянь не остановился. Не обернулся. Он просто позволил словам пройти сквозь него, словно дождю. А Цзян Чэн, после паузы, не остановил его. Он отвечал на вопросы, когда его спрашивали, и кивал, когда нет. Он переписывал свою норму строк в библиотеке, кисть двигалась с механической точностью, и ни разу не взглянул на Лань Ванцзи — не потому что не хотел, а потому что не был уверен, что сможет, не развалившись, выдержать зрительный контакт. Изнеможение засело теперь слишком глубоко для этого. Это была не усталость. Это было истощение. Что-то в нём было выпотрошено за ночь, и теперь всё, что он делал, ощущалось как бред сквозь туман. Завтрак был безвкусным. Полуденное солнце резало глаза. Он проходил всё утро с неловко застрявшим в поясе рукавом и не удосужился поправить. Кто-то спросил, как он себя чувствует. Он улыбнулся. Сказал: — Просто не выспался. Кто-то продолжал поглядывать на него, словно не мог решить, упадёт ли он в обморок или взорвётся. Кто-то вздрогнул, когда его кисть сломалась посреди строки, затем поспешно сделал вид, что не заметил. Лань Ванцзи вообще ничего не сказал, но Вэй Усянь чувствовал его взгляд, словно прикосновение, — неотрывный, тихий, обеспокоенный. Было бы проще, если бы кто-нибудь просто сказал ему, что делать. Именно эта мысль продолжала возвращаться, медленная и нежеланная: «Я не знаю, что говорить. Я не знаю, сколько можно раскрыть». Потому что правда была в том, что его будущее «я» не исчезло без предупреждения — совсем наоборот. Оно оставило страницы заметок. Руководства по совершенствованию. Хронологии событий. Политические прозрения настолько точные, что у Вэй Усяня болела голова от их чтения. Но ни разу оно не сказало: «Расскажи им всё». Или: «Держи это при себе». Что оно сказало — в своей последней записке, выведенной небрежным почерком того, кто терпеть не мог письма, но вложил в эти строки всю свою суть, — так это то, что решение должно остаться за Вэй Усянем. Но также и то, что честность с теми, о ком он заботится, способна помочь больше, чем он полагает. Никаких инструкций. Никаких гарантий. Лишь это. Быть откровенным с близкими о вещах, что могут ранить его при произнесении, а их — при слушании, — даже если они случились в ином времени и месте, — никогда не было его сильной стороной. И правда заключалась в том, что Вэй Усянь даже не пытался принять это решение. Не по-настоящему. Он не взвешивал все «за» и «против», не выстраивал хронологии. Он не сидел над этой дилеммой, как стратег, и не продумывал её, как тактик. Он просто… избегал её. Позволял ей оставаться нерешённой, путаясь в украденных мгновениях, тайных поцелуях и ослепительном, сбивающем с толку факте влюблённости. Он не пытался нести это в одиночку. Он просто не ведал, как нести это вообще. И вот теперь мысли его были разрозненны. Тело — разбито. Он не мог спать, не мог сосредоточиться, не мог дышать, не чувствуя, будто нечто давит ему на грудь. Туман не рассеивался. Если уж на то пошло, он сгущался. И если он вскоре не откроется кому-нибудь — если не позволит кому-нибудь помочь, — он не был уверен, что же произойдёт. * * * Он влез через окно. Снова. К этому моменту кора на дереве у стен цзинши, казалось, начала узнавать его — по крайней мере, так ощущалось, судя по тому, как она поддавалась под его ладонями, словно старый знакомый. Рукава цеплялись за сук. Колено ободралось о камень. Он перекинул ногу через подоконник и приземлился с тихим ворчанием. Окно было распахнуто. Разумеется, оно было открыто. — Знаешь, — пробормотал Вэй Усянь, смахивая мох с рукава и выпрямляясь, — клянусь, это дерево с каждым разом хватает меня всё крепче. — Ты мог бы воспользоваться дверью, — произнёс Лань Ванцзи. — Мог бы, — согласился Вэй Усянь, легко пересекая комнату. — И также мог бы объявить, что провожу здесь ночи, и предложить прочесть правила задом наперёд — голым — в библиотеке. Но давай попробуем сохранять подобие скрытности. Лань Сичэнь не поднял взгляда от свитков, разложенных на низком столике. Тон его был совершенно бесстрастным. — Я распоряжусь измерить окно для поручней. Вэй Усянь опустился рядом с Лань Ванцзи без обычной театральности — скорее как медленная капитуляция. Каждая кость ныла; изнеможение обволакивало его, словно вторая кожа. Он был слишком тих, слишком опустошён, чтобы делать что-либо, кроме как просто быть. Лань Ванцзи безмолвно налил ему чаю. Вэй Усянь принял чашку, отпил глоток, затем осторожно поставил её обратно. Руки его были почти неподвижны. Едва. Он не смотрел ни на кого из них. — Я… откладывал это, — начал он. — Рассказать вам, что на самом деле в записках. Что случилось в том будущем. Что мне довелось узреть. Никто его не перебил. Никто не стал давить. Присутствие Лань Ванцзи рядом было безмолвным и незыблемым. Вэй Усянь позволил словам выходить медленно. — Я не хотел делать из этого тайны. Полагаю, я просто… не был готов. Или, может, просто не желал признавать, насколько всё на самом деле плохо. Он полез в свою одежду и извлёк знакомую связку — уже потрёпанную по краям, перевязанную всё той же лентой — и положил её на стол. — Там много всего, — сказал он. — Техники совершенствования. Стратегические хронологии. Полный разбор перемещений Ордена Цишань Вэнь за месяцы, предшествующие войне. И масса непрошеных советов от моего будущего «я», которые я очень стараюсь не принимать на свой счёт. Лань Сичэнь издал тихий, сдержанный, сочувствующий гул. Вэй Усянь развязал связку. Страницы рассыпались — заметки, переложенные и вновь испещрённые пометками, диаграммы, нарисованные поверх диаграмм, целые листы, сложенные вдвое, с лихорадочными каракулями, теснящимися на всех полях. — Я всё это читал, — признался он. — Просматривал. Пытался разобраться. Но правда в том, что я вернулся из того будущего не только с информацией. Я вернулся со знанием того, что я совершил. Что он совершил. Он сделал паузу. Рука его замерла на одной из страниц. — Я не просто буду втянут в войну, — тихо произнёс он. — Я стану тем, кто переломит её ход. Лань Ванцзи не пошевелился. Взгляд Лань Сичэня сузился — не с осуждением, а с сосредоточенностью. Вэй Усянь перевернул страницу и указал на неё, пытаясь сохранить голос ровным. — Он оставил мне свою работу над тем, что именовал демоническим совершенствованием. Оно могущественно. Эффективно. Возможно, единственная причина, по которой он пережил то, что последовало далее. Но оно не… безопасно. Оно не стабильно. И это не то, что кто-либо другой умеет делать. — Он замолчал, переворачивая одну из страниц в руках. — Части этого на самом деле… довольно изящны. Не опасные части, само собой — те попросту кошмарны, — но некоторая подоплёка теории. То, как оно балансирует духовную полярность или проталкивает энергию через заблокированные каналы, — это гениально. Словно он додумался, как заставить сломанное вновь обрести движение. — Ещё одна пауза. — И эти записки… они грубы, но они почти… добры. Он написал их так, словно просто пытался уберечь меня от паники. Словно хотел, чтобы это ощущалось посильным. — Он опустил взгляд. — Но это не так. Не по-настоящему. Это просто… выглядит так, если не знать, во что это обходится. — Он положил страницу. — Он даже не собирался это создавать, поначалу. Это просто… случилось. Потому что у него не было выбора, и он был в отчаянии. Лань Сичэнь долго молчал, его взгляд был сосредоточенным и задумчивым. — Но на этот раз, — осторожно произнёс он, — возможно, мы сможем позаботиться о том, чтобы у тебя был выбор. Вэй Усянь устало и криво улыбнулся. — Хотел бы я, чтобы мы могли. Но в прошлый раз это помогло нам выиграть войну, — когда казалось, что мы проигрываем. Голос Лань Сичэня был спокоен, решителен. — Тогда мы найдём другой путь. Голос Лань Ванцзи прорезал комнату — низкий, твёрдый, но заряженный яростной интенсивностью. — Брат. И Вэй Усянь, и Лань Сичэнь резко повернули к нему головы, на их лицах мелькнуло изумление. Взгляд Лань Ванцзи был неотрывно прикован к глазам Лань Сичэня. — Это путь, которым необходимо следовать, если мы хотим выиграть войну. Старший Вэй Ин предупредил меня — предупредил нас, — что слишком яростное противостояние этому, попытки направить его иным путём, грозят потерей его самого. Ему нужна наша поддержка. Не наше осуждение. Не наши сомнения. — Голос его слегка дрожал — едва уловимо, — но тяжесть, стоявшая за ним, была неоспоримой. — Мы не можем подвести его. Мы должны доверять ему. Всецело. Вэй Усянь моргнул, застигнутый врасплох. Горло сжалось, слова почти душили его. Он медленно повернулся к Лань Ванцзи, глаза блестели, голос был чуть громче шёпота. — Ты… уже знал? Взгляд его заметался, желание протянуть руку — прикоснуться, поцеловать — трепетало прямо под поверхностью, сдерживаемое присутствием Лань Сичэня и тяжестью мгновения. Лань Ванцзи медленно кивнул, взгляд твёрдый, но смягчающийся тихой заботой. — Да. Но я не мог позволить себе давить на тебя. Я желал, чтобы ты обрёл слова, в свой срок. Вэй Усянь сглотнул с трудом, голос едва слышный, дрожащий под тяжестью вопроса. — Ты… знаешь, почему он создал его изначально? Лань Чжань удерживал его взгляд, выражение лица было спокойным, но отягчённым — несущим бремя истины, слишком тяжкой для слов. — Знаю. Последовавшая тишина была густой — насыщенной всем, что никто из них не решался высказать вслух. Лицо Лань Ванцзи оставалось нечитаемым для всех, кроме Вэй Усяня, который чувствовал всю тяжесть невысказанного между ними. Вэй Усянь повернулся обратно к Лань Сичэню, голос его прорезала хрипотца. — Прости. Не думаю, что смогу заставить себя рассказать тебе, что толкнуло ту версию меня на создание демонического совершенствования. Полагаю, чем меньше людей будут знать об этом, тем лучше, — особенно учитывая, что эта часть, первоначальная причина, возможно, всё ещё то, что мы в силах изменить. — Он перевёл дыхание. — Я сознаю, что прошу многого, — особенно учитывая, что вся эта штука с демоническим совершенствованием не совсем в духе клана Лань. Но мне нужно, чтобы ты доверял мне. И если это слишком, тогда… что ж, просто доверяй Лань Чжаню, хорошо? Лань Сичэнь изучал своего брата. Долгая пауза протянулась между ними, невысказанное бремя тяжело висело в воздухе. Глаза его смягчились, но челюсть оставалась сжатой — тяжесть ответственности давила на него. Наконец, он слегка кивнул — осторожно, но не недобро. — Я доверяю. — Он протянул руку, ненадолго положив ладонь на плечо Вэй Усяня, — тихий жест солидарности. — Мы встретим это вместе. Спустя мгновение паузы Вэй Усянь слегка наклонился вперёд, собираясь с силами. Голос его выровнялся и теперь стал острее. — Мне нужно овладеть им — как можно быстрее. Когда я был в будущем, я предпринял шаги, чтобы постичь его, по крайней мере, в теории, но претворить это в практику — совсем иное дело. Вероятно, станет хуже, прежде чем станет лучше, — по крайней мере, для меня, — но это риск, на который я готов пойти. Двое Ланей обменялись взглядами — краткая вспышка разделённой тревоги промелькнула между ними. Взгляд Лань Ванцзи вернулся к Вэй Усяню, смягчаясь тихой заботой. Лань Сичэнь мягко прокашлялся. — Молодой господин Вэй, возможно, было бы разумно сначала вместе просмотреть имеющиеся у тебя записи, чтобы мы могли всецело поддержать тебя, прежде чем ты ринешься в это с головой. Голос Лань Ванцзи был ровным, но искренним. — Твоё будущее «я» ясно дало понять, что тебе должно нести это бремя самому. Но я поклялся стоять с тобой, даже когда путь погружается во тьму. Позволь нам обрести понимание, чтобы ты не нёс это в одиночку. Вэй Усянь задумался, затем неохотно кивнул. — Ладно. Но не ждите, что я буду подолгу сидеть на месте. — Он замолчал, пробежал глазами по разбросанным страницам, затем перевернул одну, другую, и кривая ухмылка против воли дёрнула уголки его губ. Он ткнул пальцем в поле и произнёс: — Также, на полях замечу — когда я был в будущем и иной Лань Чжань читал мне пространную речь обо всём, что на самом деле произошло, почему, чёрт возьми, он не упомянул гигантскую Черепаху-Губительницу, с которой нам, по-видимому, придётся сражаться посреди всего этого? Она прямо здесь, громко и ясно в записках другого меня — зарыта меж сырых схем и безумных планов по устранению видных заклинателей, прежде чем они станут проблемой. Лань Ванцзи моргнул. Лань Сичэнь наклонился вперёд. — Это не метафора? — Нет! — воскликнул Вэй Усянь. — Она прямо здесь. Пещера. Огромный панцирь. Чрезвычайно устойчива к ударам. Не попадитесь внутрь. Он подчеркнул это трижды. — Пауза. Затем, бесстрастно: — Я убью её. Лань Ванцзи издал тихий, почти неуловимый звук, что мог быть и сдавленным смешком, и согласием. Вэй Усянь вздохнул и наклонился вперёд, пока его лоб почти не коснулся стола. — В общем. Приближается война. Я намерен начать практиковать вид совершенствования, что может съесть меня заживо, а может и нет. И мне, возможно, также придётся сражаться с гигантской черепахой с зубами-клинками. Как проходит твоя неделя? Лань Сичэнь медленно выдохнул. — Давайте разберём это по одной странице за раз. * * * После этого они встречались в цзинши каждую ночь. Всегда поздно. Всегда тихо. Всегда с распахнутым окном. Стол постепенно заполнялся свитками и записками, диаграммы наслаивались друг на друга, чернила проступали сквозь повторно использованные страницы. Вэй Усянь пытался сохранять легкомысленный тон — объяснял терминологию с излишним пафосом, сопровождал наихудшие предсказания театральными стонами, — но чем больше они погружались в чтение, тем глубже становилась тишина в комнате. К третьей ночи Лань Сичэнь принёс отдельный чайник и перестал предлагать перерывы. Вэй Усянь никогда их не принимал. К четвёртой Лань Ванцзи превратился из молчаливого слушателя в неотступную тень — всегда за плечом Вэй Усяня, передавая ему записки, подхватывая страницы прежде, чем те коснутся пола, твёрдый и безмолвный, словно опора за его спиной. Порой Вэй Усянь чувствовал, как его взгляд задерживается подозрительно долго на дрожи в его руках после слишком многих часов работы. На синеве под глазами. На полях записок, где техники совершенствования сопровождались каракулями-предостережениям. «Вероятно, не практикуй это дольше недели, если не наслаждаешься кровавой рвотой». «Побочные эффекты могут включать: бессонницу, галлюцинации и охоту на тебя как на чудовище». «Духовная цена: да». «Использовать лишь в случае крайнего отчаяния (или если уже всё пропало)». Шутки мало что меняли. Но они ясно давали понять, что его будущее «я» отлично знало, чего потребует этот путь, — и всё равно ступило на него. Он предпочитал не замечать тревоги во взгляде Лань Ванцзи. К пятой ночи Лань Ванцзи даже не пытался её скрывать. Лань Сичэнь с растущим беспокойством взглянул на брата, затем вновь на Вэй Усяня, голос его был осторожен. — Эти методы… они не созданы для разделения. Или для обучения. Или для безопасности. — Нет, — согласился Вэй Усянь. — Они созданы для отчаяния. Таково было наше положение. Перевернулась ещё одна страница. Пальцы Лань Ванцзи замерли над страницей, пульсирующей тихой, тревожной энергией — нечто неладное, покалывающее в затылке. Голос его был низким, взвешенным. — Эта техника… она повредит тебе. Вэй Усянь не встретил его взгляд. — Я отдаю себе в том отчёт. Видимо, мне придётся нести это как смогу. Пауза, прежде чем Лань Ванцзи тихо молвил: — Тогда я начну изучать методы музыкального совершенствования. Возможно, они смогут помочь облегчить бремя. Взгляд Вэй Усяня метнулся к нему. — Ты и впрямь полагаешь, что есть нечто, способное помочь? Взгляд Лань Ванцзи смягчился, но тон остался твёрдым. — Стоит попытаться. И я подозреваю, что будущий ты никогда не имел подобной поддержки. Судя по тому, что он мне рассказывал, он изолировал себя — нёс бремя в одиночку. — Он встретил глаза Вэй Усяня. — В этот раз ты не будешь. Что-то дрогнуло в Вэй Усяне — проблеск надежды, тихое облегчение. Он выдохнул, голос его был чуть громче шёпота. — Спасибо. Лань Ванцзи ничего не ответил. Он просто подвинул лампу ближе, чтобы свет не напрягал глаза Вэй Усяня. В ту ночь он трудился далеко за полночь, руки были испачканы чернилами и пеплом, глаза обведены багровым. Когда он наконец свалился на стол — голова покоилась на незаконченной диаграмме, пальцы всё ещё подрагивали от воображаемых движений кисти, — именно Лань Ванцзи безмолвно пересёк комнату, поднял его на руки и бережно отнёс на кровать. Лань Сичэнь не проронил ни слова. Но складка меж его бровей углубилась. * * * На следующее утро, до того как полностью рассвело, пришла весть, что Цзян Фэнмянь прибыл в Облачные Глубины. Вэй Усянь не вздрогнул, услышав это. Но и не дышал тоже. * * * Вэй Усянь ждал на ступенях прямо перед гостевой беседкой. Лань Ванцзи не было — он намеренно держался поодаль, по взаимному безмолвному уговору тихо отступив в тень. Незаметный жест уважения в миг, отягчённый неопределённостью. Он просидел там добрый час, подтянув колени, уперев подбородок в ладони. Солнечный свет пробивался сквозь дворовые деревья бледными лентами, слишком мягкими для того, что клокотало у него в груди. Ветерок колыхал сосны, но не в силах был облегчить давившую на него тяжесть. Где-то над головой кричала птица, но он едва слышал её. Изнеможение прилипло к нему, словно вторая кожа — не только физическое, но то, что истощает разум и притупляет чувства. Мысли его были спутаны, растрёпаны по краям, пока он ждал, пока беседа внутри придёт к какому бы то ни было завершению. Прямо сейчас Цзян Фэнмянь и Лань Сичэнь разговаривали. Он не знал, что было сказано. Он не знал, как долго это длилось. Он не знал, употреблял ли Лань Сичэнь слова вроде «отношения» или «поддержка», или «будущее», или же просто изложил суть дела тихо, как всегда и делал, — твёрдо, точно, с чем труднее спорить, нежели с эмоциями. Вэй Усянь не имел ни малейшего понятия, каким человеком выйдет из этой беседы его опекун. Желудок его скрутило. Он повертел в пальцах край рукава, затем остановился. Поднял камешек. Снова положил. Сделал три вдоха, задержал четвёртый. Когда двери наконец раздвинулись, он встал слишком резко. Цзян Фэнмянь вышел на свет. Выражение его лица было нечитаемым — не холодным, не тёплым, просто тщательно нейтральным. Лик человека, что ещё не принял решения или, быть может, принял, но ещё не знал, как его облечь в слова. — А-Сянь, — тихо произнёс он. — Пойдём. Пройдись со мной. Вэй Усянь поднялся. Ноги его ощущались чужими. Он не говорил. Просто последовал. Они шли какое-то время молча, по одной из более уединённых каменных троп, что вились за гостевыми покоями. Где-то поблизости слышалось слабое эхо плеска воды. Белка испуганно метнулась через тропу. Тишина затягивалась. Наконец, Цзян Фэнмянь заговорил. — А-Ли приехала со мной. Она с нетерпением ждёт встречи с тобой. Грудь Вэй Усяня сжалась. Упоминание сестры взволновало нечто глубокое и нежное внутри него — малый якорь в буре неопределённости. Он кивнул, но прежде чем он смог что-то сказать, тон Цзян Фэнмяня изменился, стал более прагматичным. — А-Чэн говорит, ты нездоров. Это вновь погрузило Вэй Усяня под гнёт ожиданий и тревог. Защитные барьеры его мгновенно воздвиглись, хрупкая надежда отступила. Он выдавил напряжённую улыбку. — Я в порядке. Цзян Фэнмянь взглянул на него — не резко, нет, но оценивающе. — Ты похудел. Вэй Усянь не ответил. Ещё несколько шагов в тишине. Затем Цзян Фэнмянь покосился на него. — Второй молодой господин Лань… молчалив, — промолвил он. — Но принципиален. Я понимаю, почему ты его уважаешь. Вэй Усянь выдохнул, и это не было совсем облегчением. — Он… он благороден. Я хочу сказать, он… — Он сглотнул. — Он многое для меня значит. — Я верю тебе. — Ещё одна пауза. — Буду откровенен, А-Сянь. Я нахожу себя… озадаченным. — Цзян Фэнмянь сложил руки за спиной. — Лань Сичэнь говорит мне, что это серьёзнее, нежели юношеская привязанность. Что это не каприз и не бунт. Но тебе пятнадцать. И ты здесь всего несколько недель. — Это не каприз, — тихо отозвался Вэй Усянь. — Нет? — Тон его всё ещё был спокоен, но вкралась неуверенность. — Тогда что же это? Вэй Усянь открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд. Цзян Фэнмянь выдохнул. — А-Сянь… Я не гневаюсь. Я жажду понять. Но с моей точки зрения, это не имеет смысла. Не только из-за сроков, или скрытности, — но из-за него. Он — Второй Нефрит Гусу Лань. Все знают, что он за человек. Он живёт по правилам. А ты… — Он замолчал. Голос Вэй Усяня был хрупким, когда он ответил. — А я — нет. Цзян Фэнмянь не стал это отрицать. — Ты всегда отвергал строгие устои. Ты действуешь по наитию. Ты не размышляешь, прежде чем сказать. Я никогда не винил тебя за это — ты таков, каков есть. Но как это сочетается с жизнью в Облачных Глубинах? С ним? Вэй Усянь сжал кулаки по швам. — Потому что он видит меня. Не проказы, или хаос, или того, кем все полагают меня. Он не желает, чтобы я был кем-то иным. Цзян Фэнмянь помолчал мгновение. Затем, мягко: — Ты уверен в этом? Это ранило сильнее, нежели должно было. Вэй Усянь моргнул. Горло сжалось. Он отвёл взгляд, вниз по тропе, словно нужные слова могли таиться в гравии. — Я не думаю, что Вы понимаете, — произнёс он тихим голосом. — Это не просто… мимолётная влюблённость, или бунт, или глупый подростковый порыв. Это не… — Он остановился. Сглотнул. Попытался вновь. — Это не то, что я избрал, или возжелал. Это просто… случилось. Внезапно. И ныне это… — Он запнулся. «Ныне это что, собственно?» Слишком поздно, чтобы отречься? Слишком огромно, чтобы назвать? Он не мог высказать этого. Не так. Не здесь. Не ему. Вэй Усянь с силой вдохнул. — Он важен для меня. Больше, нежели я могу объяснить. И я знаю, что это нелогично. Я знаю, как это выглядит. Но я не заблуждаюсь в этом. Цзян Фэнмянь смотрел на него — долго и пристально. Затем, тихо сказал: — А-Сянь… тебе пятнадцать. А он — отрок. Подобные вещи не длятся. Даже если бы это была девушка, это было бы безрассудно. Но ты хотя бы задумывался о том, что это может означать? Это — призрачная грёза. Вэй Усянь вздрогнул. Слова не были жестокими — что делало их лишь невыносимее. Они прозвучали как приговор. Он кивнул. Один раз. Слишком резко. — Правда. Ладно. — А-Сянь… Но он уже поворачивался, отступая быстрыми шагами, яростно моргая, пытаясь справиться с жжением в глазах. — Благодарю за Вашу откровенность, — бросил он через плечо. — Искренне. Я просто… Он не стал договаривать. Не было нужды. * * * Он толкнул дверь в свои покои, не раздумывая, всё ещё яростно моргая, всё ещё пытаясь дышать сквозь сжатие в груди. И затем резко замер. — Сянь-Сянь, — раздался мягкий, до боли знакомый голос. Цзян Яньли сидела за низким столиком у окна, руки аккуратно сложены на коленях. Она улыбалась — улыбкой настоящей, тёплой и безотчётной, — но в тот миг, когда взгляд её упал на его лицо, улыбка исчезла. — А-Сянь? Он издал звук, низкий и сдавленный, и поспешно отвернулся. Но она уже поднялась, уже пересекала комнату. И всё. Дыхание, что он держал в себе всё утро, надломилось в горле. Всё его тело содрогнулось. И затем — словно кто-то перерезал верёвку, что удерживала его в вертикальном положении, — он сломался. Это не было изящно. Это не было тихо. Безобразные рыдания вырвались из него, когда он пошатнулся вперёд, в её объятия, уткнувшись лицом в её плечо, словно маленький мальчик. — Сянь-Сянь… ох… иди сюда… — Без малейшего колебания она опустилась с ним на пол, прижимая его близко, пока он плакал, одной рукой гладя его по волосам, другой твёрдо прижимая к его спине. — Всё хорошо. Всё хорошо, я с тобой. Он не мог говорить. Не мог остановиться. Не мог дышать, на мгновение, — просто продолжал рыдать, яростные, судорожные всхлипы вырывались из его груди, словно он сдерживал их годами, а не днями. Лицо его было горячим и мокрым и прижатым к шёлку её одеяний, и он не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Цзян Яньли не требовала этого. Она просто держала его, тихо бормоча что-то нежное и бессвязное в его волосы, позволяя ему без страха развалиться на части. Когда наконец буря пошла на убыль — когда рыдания смягчились, когда дрожь замедлилась, — она не отпустила. Она просто спросила тем же мягким голосом: — Ты расскажешь мне, что случилось? Вэй Усянь вдохнул, и дыхание его было рваным. Горло ощущалось выскобленным изнутри. — Я просто… — начал он, затем замолчал. Голос его прозвучал низко и глухо. — Я так измождён, шицзе. — Он уже не плакал, но казалось, будто слёзы выжгли его изнутри. Словно не осталось ничего, кроме слов. — Всё это… слишком тяжко. Эта война, и я знаю, что произойдёт. Я знаю, и всё это засело у меня в голове, все имена, и смерти, и деяния, что я уже должен свершить. И этот метод совершенствования, что будет причинять боль, что, вероятно, погубит меня, но это единственное, что действует, единственное, что имеет значение, и я должен это сделать, и… — Дыхание его прервалось. Он издал надломленный короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. — …и я влюблён. Что… шицзе, это воистину так. Это единственное светлое пятно средь всего этого, и я даже не знаю, смогу ли я это уберечь, или я вновь всё разрушу. И всё это происходит разом, и я пытаюсь удержать всё вместе, но не могу… — Он прижал основания ладоней к глазам. — Я не могу удержать всё. Я пытаюсь, но не могу. Объятия Цзян Яньли на мгновение сжались. — Сянь-Сянь, — мягко промолвила она. — Я не всё понимаю, — но я хочу понять. Я хочу помочь, если смогу. Почему бы тебе не начать с начала? Вэй Усянь выдохнул — наполовину смех, наполовину вздох — и вытер лицо рукавом. — Ты сочтёшь меня безумцем. — Я уже так полагаю, — мягко сказала она. — Но я всё равно люблю тебя. Это вытянуло из него усталую улыбку. — Ладно. С начала. — Он откинулся на её плечо, всё ещё слишком измождённый, чтобы сидеть прямо. — Итак… некоторое время назад мы с Цзян Чэном и Не Хуайсаном баловались со старым магическим кругом, к которому не должно было прикасаться. Кажется, там было вино. Вообще, там определённо было вино. Цзян Яньли промычала, терпеливая и невозмутимая. — Я возился с ним — подправил кое-что, что, вероятно, не следовало трогать, — и я почти уверен, что активировал его. — Он сделал паузу. — Нет, я знаю, что активировал. —Он сглотнул. — Ибо следующее, что я помню, я очнулся в ином месте. В будущем. Двадцать лет спустя. В теле моего будущего «я». — Лёгкий румянец пополз по его шее. — Это было… весьма сбивающее с толку утро. — Он почувствовал, как её дыхание перехватило, но она не перебила. — Я видел, что происходит, — сказал он, голос всё ещё тонкий и сорванный. — Будет война. Настоящая. Люди погибнут. Люди, которые нам… люди, которые мне дороги. Некоторые не вернуться. — Руки его сжались в коленях. — Я вернулся обратно. Но я не… — Он покачал головой. — Я становлюсь тем, кого… не знаю. — Он провёл рукой по лицу, словно это могло его укрепить. — Я пытался запомнить всё. Пока меня не было — пока моё будущее «я» пребывало здесь, — оно оставило мне записки. Предостережения. Планы. То, что, как оно мыслило, мне потребуется. А ныне я вернулся, и я должен… распутать это. Использовать это. Не дать всему рухнуть. — Он издал дрожащий вздох. — И пока я был там, я увидел одного человека. — Он перешёл на шёпот. — Лань Ванцзи. — Он почувствовал её неподвижность. — В будущем… — Он отвел взгляд, глаза его заблестели. — Он мой супруг. Цзян Яньли не пошевелилась. Не отстранилась. Она просто держала его — безмолвная, твёрдая, ожидающая. — Двадцать лет, — прошептал он. — Он любил меня. Даже когда я отталкивал его. Даже когда я исчезал. Он всё равно… он не отступал. Он просто продолжал выбирать меня. — Слова теперь изливались потоком, наполовину изумление, наполовину паника. — И я не понимал этого. Не осознавал. До тех пор, пока не увидел. Не увидел его. Всё такого же серьёзного, и безмолвного, и упрямого, но он смотрел на меня так… словно я был всем. Словно я был тем, ради кого стоит… оставаться. — Он издал короткий, надломленный смешок. — Что… нелепо, да? Ведь это Лань Чжань. Он… он Лань Чжань. А я… — Он не смог закончить мысль. Просто вцепился в её рукав. — Но это правда. Я знаю, что правда. И ныне это началось — это уже происходит, — и я не знаю, как объяснить это кому-либо. И я не могу… — Он оборвался, голос сорвался. — Я не могу отступить. — Шёпот стал почти неуловим: — Дядя не понимает. Он считает, что я просто веду себя безрассудно. — Затем, почти самому себе — не громко, не тихо. Просто пусто и правдиво: — Я так сильно его люблю, шицзе, — сказал он. — Я так сильно его люблю, и я не знаю, что с этим делать. На последнем слове голос сорвался, и тогда он вновь заплакал — теперь меньше, тише, но не сдерживаясь. Цзян Яньли безмолвно притянула его ближе, руки её были тёплыми вокруг него, голос стал тихим бормотанием у его волос. — Я с тобой, — прошептала она. — Всё хорошо. Я с тобой. Она не отпускала, даже когда слёзы его смягчились, даже когда тишина растягивалась. Одна рука медленно двигалась в его волосах, другая покоилась твёрдо на его спине — без давления, просто присутствие. Они сидели так долгое время. Не было нужды в словах. Лишь шёпот дыхания и тепло объятий. Когда она наконец заговорила, это было тихо и твёрдо. — Сянь-Сянь… ты столь много нёс на себе один. Он не ответил, но голова его слегка опустилась — не совсем кивок, не совсем протест. Она ещё раз провела рукой по его волосам. — Позволь мне помочь. Молю тебя. Вэй Усянь выдохнул, и выдох его дрожал. — Я не знаю, верно ли я поступаю, — тихо проговорил он. — Я просто пытаюсь не развалиться. — Ты изнурён, — мягко сказала она. — Тебе нужен отдых. И тебе следует позволить людям помочь тебе. Он помолчал мгновение, затем пробормотал: — Всё это прекрасно, но некоторые из тех, кого я мог бы просить, — те, кого я хочу просить, — они те, кого ранят, шицзе. В том ином будущем. Некоторые из них возвращаются не теми. — Рука её на мгновение замерла, а он продолжил, теперь тише: — Как мне смотреть им в глаза и не говорить им? Но если скажу… как могу я просить их жить с тем, что может случиться, если я потерплю неудачу? Цзян Яньли молчала, обдумывая. Затем: — Возможно, тебе не нужно решать это в одиночку. Второй молодой господин Лань знает? Вэй Усянь помедлил, затем кивнул. — Отчасти. Достаточно. Она тоже кивнула. — Тогда позволь ему помочь тебе распутать это. Решить, кто должен знать и когда. Не неси это бремя один. Он слабо улыбнулся, едва заметно. — А отец? — мягко молвила Цзян Яньли. — Тебе нужно сказать ему что-то. Он не понимает — и как он может, если ты не позволяешь ему увидеть, насколько это реально для тебя? Тебе не нужно рассказывать ему всё. Просто… достаточно. Чтобы он понял, что для тебя значит второй молодой господин Лань. Вэй Усянь простонал и откинул голову назад на её плечо. — Ты и впрямь заставишь меня вести здравую беседу с ним, да? — Да, — сказала она с сестринской твёрдостью. — После того как ты поспишь. — Я спал, — пробормотал он. — Несколько часов. Даже подряд. — По тебе не скажешь, — ответила она, мягко, но метко. Он фыркнул, и это было почти смехом. Цзян Яньли смягчилась, и в её голосе появилась озорная нотка. — Знаешь… я прежде видела второго молодого господина Ланя. Когда сопровождала отца на собраниях. Вэй Усянь настороженно моргнул. — И? Она склонила голову, улыбнулась. — Он весьма красив, не правда ли? Уши его мгновенно вспыхнули. — Шицзе! Она рассмеялась. — Я твоя сестра. Мне дозволено иметь глаза. — Ты ужасна, — пробормотал Вэй Усянь, опуская голову, — но теперь он улыбался, по-настоящему, пусть и слабо. Она заправила прядь волос за его ухо, как делала, когда он был маленьким. — Я твоя сестра, — повторила она. — И я рада, что ты обрёл того, кто вызывает в тебе такие чувства. Он с трудом сглотнул. У него не нашлось ответа. — А теперь, — сказала Яньли, поднимаясь с невесомой грацией, — ты выпьешь чего-нибудь тёплого, ляжешь и отдохнёшь. И когда проснёшься, сможешь начать решать, что делать дальше. Но не прежде. Вэй Усянь смотрел, как она пересекает комнату, и нежность, смешанная с чем-то иным — сырым, полным и ноющим, — тихо расцветала у него в груди. — Да, шицзе. Цзян Яньли задержалась у двери, оглянулась и улыбнулась. — И, Сянь-Сянь? — сказала она мягко и уверенно. Он поднял на неё взгляд. — Я горжусь тобой. Дверь закрылась за ней. Вэй Усянь ещё долгое мгновение сидел недвижимо. Затем медленно выдохнул — дыхание, которое он не осознавал, что задержал. Горло всё ещё ныло. В груди всё ещё ощущалась рана. Но нечто в нём устоялось. Совсем чуть-чуть.